Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

class="p1">Даже будучи самым именитым музыкантом в Освенциме, Альма понимала, что в присутствии надзирателей должна себя контролировать. Доктор Манси вспоминала о стычке с неназванным офицером СС, который обвинил Розе в том, что при прослушиваниях она отдает предпочтение еврейкам. Он якобы стал кричать на Альму:

– Почему вы отказали польской скрипачке?

– Потому что она не музыкальна и не играет на скрипке достаточно хорошо.

– Ложь! Это потому, что она не еврейка. Верните ее!

– Как скажете, – как всегда вежливо ответила Альма.

По словам Манси, Альма рыдала, пересказывая ей этот случай: «Она осознала, что надсмотрщики смеют указывать ей, как играть, в то время как музыка была единственным ее утешением»[262].

Розе никогда не забывала о шаткости своего положения – стоило ей выполнить работу небезупречно, тотчас нашелся бы кто-то, готовый ее за это наказать. Виолетта Зильберштейн вспоминала, как «однажды Мандель сказала Альме: „Если вам нужен хлеб, скажите мне. Я распоряжусь, чтобы вам его выдали“. Но никакого хлеба мы не получили. Мы спросили Альму, в чем дело, и она ответила: „На прошлом концерте вы играли как свиньи. В наказание я не стану просить хлеба“»[263]. Осторожность Розе в обращении с Мандель и другими официальными лицами делала ее мишенью для обвинений со стороны некоторых заключенных. Они считали, что, не вступая в открытую конфронтацию с нацистами, Розе транслирует их волю. Когда другие узницы видели, как Альма сидит и дружелюбно беседует с Мандель, это не могло не провоцировать сплетен и критики. Бельгийская еврейка Мала Циметбаум пользовалась в лагере значительной свободой, поскольку была крайне полезна в качестве посыльной. Мала вспоминала о сцене, свидетелем которой однажды стала: «Альма разговаривала с Мандель, и та предложила ей сесть. Они разговаривали сидя. В истории лагеря не было ни одного подобного примера. ЭТО БЫЛО НЕСЛЫХАННО! НЕВЕРОЯТНО!»[264]

Флора Якобс, нидерландская аккордеонистка, вспоминала, как Альма давала выход гневу, когда что-нибудь особенно ее расстраивало. В предрассветной тишине, вероятно полагая, что нацисты ее не слышат, она играла сольную партию из концерта для скрипки с оркестром ми минор запрещенного еврейского композитора Феликса Мендельсона. Именно музыка, а не еда, была для Розе способом бросить вызов мучителям.

Тридцатитрехлетняя Лили Ассаэль, профессиональная пианистка из Салоник, была одной из немногих, кто осмеливался усомниться в требованиях и строгой дисциплине, которую Альма навязывала оркестру. Иногда она дерзила Розе, чем только больше ее раздражала. Лили понимала, насколько неопределенным было положение оркестра, однако считала, что Альма зависит от исполнительниц не меньше, чем они от нее. Возможно, Ассаэль приходилось сложнее других – волевая и зрелая Лили до войны работала с профессионалами и не любила, когда ею командовали. Пока дирижировала Чайковская, Лили была не просто аккордеонисткой, но и общей помощницей. Теперь же юные оркестрантки, особенно франко- и немецкоговорящие, считали Альму своей спасительницей и смотрели на нее с обожанием, а Лили не чувствовала ни прежней значимости, ни прежнего уважения.

Некоторые считали, что Альма относилась к Лили с брезгливостью. Когда в 2023 году у Аниты Ласкер брали интервью, она довольно прямо сказала, что Альме мог не нравиться запах Лили – в оркестре та сидела прямо перед дирижером. Этот комментарий обращает к сути лагерной жизни. Запах был одним из главных ужасов Освенцима, будь то запах экскрементов или мочи, сгнивших овощей или обугленной человеческой плоти. Такой базовый инстинкт, как отвращение к запаху другого человека, может шокировать, когда жизнь этого человека в опасности. Однако замечание Аниты демонстрирует не столько недостаток человечности, сколько трепетное отношение Альмы к жизни. Желая поддерживать здоровье оркестранток, она следила за тем, чтобы все регулярно принимали душ, и отчитывала тех, кто этого не делал. Получение доступа к душу было одной из самых значительных привилегий, которые Розе удалось выбить для девушек. Лили ненавидела выходить из «сауны» в промозглую польскую зиму и чаще остальных выслушивала гневные отповеди[265].

Циппи Шпитцер считала, что Ассаэль допускала «досадные ошибки», когда переписывала ноты: «Альма по-французски кричала на Лили за неуклюжесть и постоянно повторяла: „Переделывай“. Я помню, потому что мне в таких случаях приходилось доставать новую бумагу… <…> Но Альма не выгоняла ее»[266].

Как бы то ни было, все знали, что Альма чаще всего срывает отчаяние и боль на Лили. Одна из заключенных вспоминала, что Лили «перенесла много наказаний, мучений и унижений… <…> Альма регулярно припоминала Лили, что если бы не оркестр, ее постигла бы та же участь, что и многих других греческих евреев. Она неоднократно била Лили, хоть и извинялась. Однажды Розе даже бросила в Ассаэль палочку и попала в глаз. Она угрожала, что, если найдет более способную аккордеонистку, отправит Лили в крематорий»[267]. Суть всего этого сводилась к одному: если оркестр окажется недостаточно хорош, ни одна из них не избежит газовой камеры.

«Ой! Как Альма Розе на нее кричала», – вспоминала Рахела Зельманович, мандолинистка из Бендзина[268]. Хелена тоже рассказывала, как Лили часто испытывала на себе гнев Альмы за фальшивую ноту: «„Глупая ты корова!“ звучало так грубо от фрау Альмы»[269]. Альма бросалась и другими оскорблениями, когда чувствовала, что оркестрантки играют плохо. Если кто-то невовремя вступал или брал не ту ноту, она могла ударить ее по костяшкам пальцев и назвать глупой гусыней или идиоткой.

Блок-флейтистка Сильвия Вагенберг, несмотря на то что попала в оркестр, когда ей было всего пятнадцать, реагировала на взрывы Альмы очень по-взрослому: «Я помню, как Альма впала в ярость из-за фальшивой ноты. Я просто улыбалась про себя. Для меня это было так нелепо. В конце концов, я играла всего лишь на блок-флейте. Только человек приговоренный, как мы, к смерти, может осознать, как сила жизни, воля к жизни, позволяла нам всё это выносить»[270].

Виолетта Зильберштейн считала, что такие вспышки гнева «сводили на нет человечность» Альмы. Она вспоминала, как однажды перед концертом пролила разбавленный кофе на белую блузку и попыталась прикрыть пятно руками, зная, что Альма будет в ярости. Но Альма заметила жест и принялась кричать: «Теперь ты у нас отвечаешь за постановку?»[271]

У Лили Ассаэль была еще одна причина стоически переносить придирки Альмы – она пыталась спасти жизнь своей младшей сестре Иветт и не дать выгнать ее из оркестра. Пятнадцатилетняя Иветт больше не играла на аккордеоне, и после того, как сестра попала в лазарет с тифом, Лили боялась, что та рискует потерять место в оркестре. Какой инструмент можно будет для нее найти, особенно