Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

мемуарах в 1996 году. – Никто не может припомнить ничего, в чем можно было бы ее упрекнуть… <…> Она была одной из немногих профессиональных музыкантов, и мне никогда не забыть, как мы играли в Освенциме камерную музыку. Фаня обладала удивительной музыкальной памятью и переложила „Патетическую“ сонату Бетховена [для фортепиано] для струнного квартета. Я навсегда запомнила тот вечер»[289].

Фаня родилась в 1908 году. На момент депортации в Освенцим ей, по всей видимости, было тридцать шесть – больше, чем она была готова признать. Она попала в лагерь под фамилией мужа как Фанья Перла[290]. Родители Фани, мать – наполовину еврейка и отец-еврей, инженер, бежали из России во Францию. Девочка росла музыкальной и уже в шесть лет начала учиться на фортепиано. Несмотря на очевидные способности, у Фани были слишком маленькие руки, чтобы стать профессиональной пианисткой, и она посвятила себя пению. Она училась у известной французской оперной певицы Жермен Мартинелли в Парижской консерватории, но отчислилась, не закончив учебу. На момент ареста в январе 1943 года Фаня была популярной певицей кабаре и имела репутацию коммунистки. Возможно, она и не была официально принята в ряды Сопротивления (в движении состояло не так много женщин), однако ее арестовали и пытали. Гестапо считало, что кабаре, где работала Фенелон, было прикрытием для сбора разведданных. Сама Фаня утверждала, что фотографировала содержимое портфелей немецких офицеров, когда те напивались в клубах, где она пела, и передавала пленки агентам. В архиве Дранси последнее место жительства Фани «улица Фенелон, округ 10», что, вероятно, и вдохновило ее на послевоенный псевдоним.

Фаня провела год в заключении во Франции, попав в Дранси, откуда ее депортировали в Освенцим. Она прибыла в лагерь на рассвете 22 января 1944 года. Три дня спустя в карантинном блоке ее узнала парижская скрипачка Элен Рундер (маленькая Элен), оказавшаяся в Освенциме шестью месяцами ранее. За Фенелон отправили посыльного, и она напрягла все силы, чтобы исполнить на прослушивании хорошо знакомую ей арию «Un bel dì, vedremo» из «Мадам Баттерфляй» Пуччини, аккомпанируя себе на «Бехштейне».

Другая французская певица, Клэр Мони, ехала в одном конвое с Фаней. Клэр родилась в 1922 году, и ей было почти двадцать два. Согласно официальным документам, она была активным и (в отличие от Фани) официальным членом Сопротивления, числясь лейтенантом Свободных французских сил. Мони арестовали раньше, чем Фенелон, и до отправки в Дранси она успела провести год в ужасающих условиях в тюрьме Френс к югу от Парижа. Клэр не получила классического образования, но происходила из музыкальной семьи русских эмигрантов и обладала исключительно приятным тембром. Ее отец играл клезмер на кларнете и аккордеоне, подростком Клэр принимала участие в музыкальных конкурсах, организованных Французской федерацией коммунистической молодежи. Она только начала делать успешную карьеру на радио и выступать на парижских концертных площадках и кабаре, когда в июне 1942 года ее арестовали за участие в Сопротивлении. На официальной фотографии из личного дела Клэр выглядит эффектно: темные волосы до плеч высоко зачесаны, на губах яркая помада.

Клэр Мони. Фото из личного дела Сопротивления

Несмотря на разницу в возрасте, у двух француженок было много общего, и, по словам немецкой флейтистки и бывшей воспитательницы Рут Бассен, они «казались лучшими подругами». Обе пользовались спросом у офицеров СС и надзирательниц, которые, привыкнув к высокому музыкальному стандарту, стали посещать музыкальный блок и требовать персональных выступлений.

Клэр была моложе, красивее и обаятельнее. Фаня по большей части держалась от немцев на расстоянии, но Клэр не повезло, и однажды, вскоре после ее прибытия в лагерь зимой 1944 года, немецкие офицеры заметили ее не только как певицу, но и как сексуальный объект. Клэр заставили петь перед ними обнаженной, когда она выходила из душа. Рут Бассен стала свидетельницей этой сцены и навсегда запомнила ее. Она рассказала об увиденном канадскому писателю Ричарду Ньюману, когда тот работал над биографией Альмы Розе.

«Они заставляли ее петь для них голой. Я запомнила. Я видела это. Я помню очень отчетливо… <…> она была подавлена и опустошена»[291].

Ньюман, однако, не стал приводить этот эпизод в биографии Розе. Причины не ясны: вполне возможно, он посчитал, что эта история не красит Альму, раз она не смогла защитить оркестранток от подобной сексуальной эксплуатации. Или подобная жестокость настолько вошла в норму в Освенциме, что не заслуживала отдельного упоминания?

Некоторые в лагере, несомненно, полагали, что за выживание артистки оркестра платили в том числе оказанием сексуальных услуг. Зузана Ружичкова попала в Освенцим вместе с матерью. В свои четырнадцать она уже была талантливой пианисткой и выступала в пересыльном лагере в Терезиенштадте, в бывшей Чехословакии. Однако в оркестр Освенцима, несмотря на скуку и голод, не пошла: мать Зузаны опасалась, что может случиться, если девочку-подростка заметят нацисты, и не позволила даже прослушиваться. «По указанию матери, я проводила дни, забившись к самой стенке на наших нарах, чтобы не приглянуться Арно Бёму [осужденный убийца, отправленный нацистами в Освенцим в 1940 году, капо, которого другие заключенные звали „примитивным садистом“][292] или кому-нибудь еще из охранников. Мы слышали жуткие истории от девушек, которых каждую ночь приводили в его блок и заставляли заниматься сексом с офицерами СС и приезжими высокопоставленными лицами»[293].

Женщины-заключенные жили в постоянном страхе принудительного обнажения и сексуализированного насилия. Особенно напуганы были совсем юные девушки, которые, вероятно, никогда прежде не представали ни перед кем без одежды и гадали, такова ли цена спасения от смерти в газовой камере. Китти Феликс (в замужестве Харт-Моксон) арестовали, когда ей было шестнадцать. Ее депортировали из польского города Бельско вместе с матерью. Они провели в Биркенау два года, и среди многих ужасов Китти вспоминала три дня, когда ей и еще нескольким заключенным не выдавали одежду. «По какой-то причине для нас ничего не было, – рассказывала Китти в 1981 году. – Мы топтались на месте, стуча зубами от холода, прижимались друг к дружке, чтобы хоть как-то согреться… <…> Раздались знакомые свистки… <…> Мы не могли поверить, что нас в таком виде ждут на вечернюю перекличку в жуткий мороз… <…> Без единой тряпочки. Но нас согнали в ряды по пять человек»[294]. Китти удалось пережить этот трехдневный кошмар, она получила работу в отряде, где должна была таскать тяжелые мешки с цементом для строительства перрона на новой железнодорожной линии[295], а затем перевелась в отряд, работавший под крышей. Но не все из