Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

сильные мигрени, тогда она просила Фаню помассировать ей шею. Однако ничего не помогало, боль не утихала. Хелена тоже вспоминала, какой удрученной выглядела Альма: «Я как сейчас помню, как она выходит на дирижерский помост, расположенный прямо у стены блока. Мы ждем от нее знака, но на мгновение она замирает с распростертыми руками, а затем слегка поворачивает голову так, чтобы подставить лицо солнцу. Она выглядит, словно пьет весенние лучи, но на ее лице застыло выражение глубокой меланхолии»[324].

Ранней весной 1944 года после визита Хёсслера и Мандель оркестранткам в качестве поощрения разрешили прогулку на свежем воздухе. Возможно, их хотели вознаградить за то, что они угодили Эйхману, когда тот заглянул в музыкальный блок. Мандель поинтересовалась, почему все так бледны, на что Альма ответила, что это, вероятно, потому, что они всё время проводят в душном помещении. Но тут к Хёсслеру обратилась совершенно измученная Зося. Не в силах больше так жить, она просила разрешить ей перевестись в другой отряд. Он ответил коротко: штрафной. Обычно подобную дерзость тут же наказали бы, однако мольба Зоси была следствием не дерзости, но глубокой печали, и опасность миновала. Вместо того чтобы перевести Зосю в штрафной отряд, Мандель организовала для всего оркестра прогулку – еще одну беспрецедентную привилегию.

Хелена так вспоминала эту прогулку:

Возможность выбраться за колючую проволоку и прогуляться к живописным рыбным прудам у деревушки Харменже неподалеку от Биркенау стала для нас шоком. Само собой, это была прогулка в сопровождении вооруженных эсэсовцев с их неразлучными спутниками – свирепыми собаками… <…> Природа, которую мы так долго не видели, ошеломила нас красотой и запахами. В какой-то момент Зося [Циковяк] опустилась на землю поцеловать траву, и собака угрожающе кинулась на нее, ее едва удалось сдержать… <…> к счастью, она не напала на Зосю, и та чудом избежала жутких ран или даже смерти… <…> нам даже разрешили зайти в воду и искупаться[325].

Впрочем, эффект от прогулки, пусть и чудесной, длился недолго. Лагерная жизнь брала свое: несколько девушек были близки к истощению – скудной пайки не хватало, чтобы выдерживать изматывающий распорядок. Обмороки во время уличных выступлений продолжались, и если раньше Альма велела играть всё произведение заново из-за неправильной ноты, теперь наказания стали строже. Она заставляла музыкантш по несколько дней драить новый деревянный пол или таскать тяжелые пятидесятилитровые котлы с супом из кухни – обычно это делали дневальные или уборщики. Розе могла сказать девушкам, что те «играют как свиньи»[326] или, по словам Флоры Якобс, нидерландской аккордеонистки, обозвать дурами[327]. Флора вспоминала, что Альма также, бывало, грозила им, что лишит дополнительного пайка, но другие свидетельницы оспаривают эту деталь. Циппи Шпитцер, мандолинистка и чертежница, работала в администрации лагеря и вспоминала, что за работу в канцелярии и музыкальном отряде ей полагалось два дополнительных пайка, то есть в общей сложности три. Однако другие девушки, в том числе Анита Ласкер, не помнили ни о чем подобном. Когда Аниту спросили про Циппи, та удивилась, как Шпитцер удавалось совмещать работу в канцелярии с игрой в оркестре, и добавила:

Никто из нас ее не помнит. Она столько всего рассказывает. Но вот в чем дело, я не так хорошо запоминаю детали, и у меня был собственный метод выживания – от всего отключаться. Но она говорит, что мы получали двойной паек, а я этого не помню; недавно я позвонила подруге Виолетте и спросила ее, получали ли мы дополнительную еду. «Конечно нет, – ответила она. – Мы получали то же, что и все остальные».

«Если бы мы все получали двойной паек, мы бы не были всё время такими голодными!» – подытожила она[328].

Большинство выживших оркестранток сходятся во мнении, что получали тот же паек, что и другие узницы, но часто им «случайно перепадал хлеб, джем, маргарин или мясные консервы»[329]. Например, мог расщедриться впечатленный игрой эсэсовец. Альма, к которой, по словам Рахелы, в лагере было особое отношение, получала еду со специальной «диетической» кухни, предназначенной для немецкого персонала. Рахела вспоминала, что узнала об этом от Розики, капо диетической кухни, – они подружились, и Розика старалась помогать артисткам оркестра.

«Розика сказала: „Оставляйте себе всё, что ей выдают, а я дам ей белый хлеб и передам для вас лук и чеснок, всё, что нужно“»[330].

Неясно, как это происходило на практике и доставались ли девушкам дополнительные порции от Альмы, Розики или какого-нибудь нациста-меломана. В любом случае они были нерегулярными и скудными, и, поскольку основного пайка, как писал Примо Леви, «решительно не хватало даже самому экономному заключенному, избежать голодной смерти или болезней, вызванных недоеданием, можно было, только раздобыв дополнительную еду, а для этого требовалось заработать те или иные привилегии»[331].

Как-то раз оркестрантки взбунтовались. Зося вспоминала, как во время репетиции три девушки, сидевшие сразу за первыми скрипками, раз за разом играли не те ноты, пока Альма не вышла из себя и не стала отчитывать их за невнимательность. Когда она пригрозила наказанием в виде мытья полов, одна из этих троих, польская скрипачка Ядвига Заторская, или Вися, близкая подруга Хелены, возмутилась, поскольку на самом деле пыталась помочь Виолетте с мелодией. К тому же Вися только что узнала о гибели в Освенциме трех братьев: одного, Владислава, вместе с еще двумя польскими политзаключенными арестовали и заперли в карцере одиннадцатого блока в Аушвице I, а затем расстреляли. Услышав о смерти брата, опустошенная Вися решила, что тоже больше не хочет жить. Мытье полов казалось ей насмешкой, она отказалась подчиняться. Как капо Альма пригрозила донести на нее начальству, что означало перевод в штрафной отряд и почти верную смерть, – именно этим Хёсслер пригрозил Зосе. Всех полек потрясла такая перспектива. И хотя Альма отступила, услышав всю историю, осадок остался. По словам Хелены, «еврейки в оркестре расценили поведение Виси как проявление антисемитизма: враждебность польской арийки по отношению к еврейке Альме. Это была полная чушь. И всё же таково было ощущение некоторых антипольски настроенных евреев, которые всюду подозревали антисемитизм»[332]. Конечно, Освенцим был пронизан антисемитизмом, но боль Виси была реальна и никак с ним не связана. В любых других обстоятельствах к ней отнеслись бы более деликатно.

Во всяком случае Анита получила такое же наказание, когда в 1944 году вернулась из Ревира, переболев тифом, и – из-за осложнений на зрение и слух после болезни – играла плохо. Спустя годы ей казалось, что