Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

лагерным начальством. На одном из воскресных концертов несколько эсэсовок в зале начали смеяться и переругиваться. Альма «молниеносно остановила музыку, сделала глубокий вдох и сказала: „Я не могу так играть“»[343]. Разговоры тут же прекратились.

Были, впрочем, и те, кто с теплом вспоминал музыку, звучавшую в лагере смерти. Доктор Манси хотела верить, что, хотя во время концертов большинству заключенных приходилось часами стоять у стены «сауны», «когда Альма играла на скрипке, она выводила их из-за колючей проволоки, в далекий мир, казалось бы, утерянной красоты»[344].

Одна из выживших вспоминала импровизированное поздравление от Альмы: та, проходя у них под окнами, сыграла традиционную немецкую песенку в честь дня рождения[345]. Польская заключенная Северина Шмаглевская, одной из первых написавшая о жизни в лагере, живо показала, каково это – находиться в Биркенау ранней весной 1944 года и слышать музыку.

Стоя спиной к стене оркестрового барака, можно увидеть за рядами колючей проволоки площадку между женскими и мужскими бараками, затем снова проволоку, побелевшую от мороза, а за ней – снова бараки, все в снегу, разделенные рядами проволоки. Всё это – белое видение, мучительный сон. Вы не можете стряхнуть его и открыть глаза, вы еще не готовы проснуться.

Слышно, как оркестр репетирует Грига. Снежно-белые прожилки белых облачков тянутся по зимнему небу, точно перья заслушавшегося ангела… <…> Покрытая инеем колючая проволока на ближайшей ограде как нотный стан, разлинованный белыми чернилами поверх серого пейзажа. Взгляд блуждает по линиям в поисках ноты или символа… <…> оркестр играет дальше, вызывая в сознании образ белого цветка на дне озера под толщей льда[346].

Пронзительное, пусть и несколько замысловатое описание того, как в начале 1944 года надежда в лагере смешивалась со страхом. Другая полька, Ядвига Бьенковская, соглашается: «Иногда нам удавалось послушать прекрасные музыкальные произведения, которые играл для эсэсовцев лагерный оркестр. Мы очень ценили такие моменты душевного отдыха – они возвращали нас в прошлое и заставляли хоть на долю секунды забыть о печальной реальности»[347].

Женщины отзывались об оркестре Розе куда более критически, чем мужчины – о музыке, которая играла в мужском лагере. Возможно, разница объясняется куда бо́льшим контрастом в условиях содержания оркестранток и «рядовых» заключенных: артистки ансамбля были относительно хорошо одеты и ухожены, в то время как музыканты-мужчины, которых не освобождали от принудительных работ, мало чем отличались от остальных узников. По мнению историка Освенцима Яцека Лахендро, женщины-заключенные могли «более тонко воспринимать музыку и острее реагировать на диссонанс между ужасающей действительностью и веселыми мелодиями, которые играл оркестр»[348]. Для многих именно несоответствие обстановке делало музыку невыносимой.

Второго апреля 1944 года для оркестра выдался удачный день. Девушки хорошо сыграли на воскресном концерте, и Альма в порыве чувств сказала, что гордится их выступлением. Версии того, что произошло дальше, расходятся. Регина и Фаня вспоминали, что Альму вызвали в штаб СС, а по возвращении в музыкальный блок она взволнованно призналась нескольким музыкантшам, что ее вот-вот отпустят давать концерты вне лагеря. Если верить Фане, Альма рассказала, что будет играть для солдат вермахта, чем вызвала Фанино неодобрение. Однако Регина утверждала, что Альма собиралась играть в Оперном театре Катовице в Польше. Другие оркестрантки считали, что никакой повод покинуть лагерь вообще не выглядел вероятным.

В тот вечер Альма отправилась на празднование дня рождения фрау Шмидт, капо одного из складов в «Канаде». Рахела вспоминала, что Альме явно нездоровилось, когда она вернулась с ужина. Она попросила Регину проследить за дирижером: «Через несколько минут Регина вернулась и попросила Флору, голландку, которая наряду с ней, Хильде и доктором Манси была наиболее близка с Альмой, зайти в комнату. Флора пошла за ней, а когда вернулась, объявила, что Альма очень больна».

Регина рассказывала, что затем появилась Зофия Чайковская и приказала ей выйти из комнаты Альмы.

Сохранились разные свидетельства той роковой ночи, но все сходятся в том, что состояние Альмы ухудшалось стремительно. По словам Флоры, когда Розе еще могла говорить, она жаловалась на страшную головную боль и головокружение. Казалось, всё ее тело охватили судороги. Ее вырвало. Флора и остальные девушки уложили Альму в постель. Она бредила и повторяла: «Русские идут, русские идут». Розе очень верила, что Красная армия их вот-вот освободит, возможно в этих словах прорывался ее бессознательный оптимизм.

Вскоре вызвали Мандель. Она прибыла с врачом СС, который осмотрел Альму и решил, что ее нужно немедленно доставить на носилках в Ревир. По специальному распоряжению ей предоставили отдельную комнату в медицинском блоке – неслыханная уступка для еврейки и явное свидетельство того, что Мандель с самого начала отнеслась к болезни Альмы со всей серьезностью. По лагерю поползли слухи. К тому времени, как Альму смогла осмотреть доктор Манси, та была вся в кровоподтеках, с температурой под сорок. В полубреду она рассказала Манси, что выпила на дне рождения немного водки. Манси это показалось крайне странным: раньше Альма признавалась ей, что совершенно не переносит алкоголь. Здесь, в лагере, в водке могло оказаться что угодно. Зачем, гадала Манси, даже празднуя предполагаемое освобождение, такая умница и убежденная трезвенница, как Альма, стала пить водку непонятного происхождения, в которую могли что-то подмешать?

Было решено сделать промывание желудка, а когда лихорадка спала, еврейская врач, наблюдавшая за Альмой, заподозрила энцефалит. К этому часу у постели Розе дежурило около шести-семи врачей-заключенных, а также доктор Манси.

Тем временем фрау Шмидт поступила в другое отделение санчасти. Множились слухи о том, что лагерь, возможно, охватила новая эпидемия, хотя пищевое отравление казалось более вероятным. Четвертого апреля, посмотреть, что происходит, пришел сам доктор Менгеле. Он назначил спинномозговую пункцию, доктор Манси ассистировала. Она отметила, что, поскольку спинномозговая жидкость была чистой, менингит, вероятно, можно исключить.

У Розе взяли ряд анализов на возможные инфекции, но ни один из них не прояснил, в чем дело. Доктор Манси оставалась с подругой всю ночь, но Альма всё реже приходила в сознание, приступы усиливались. На рассвете 5 апреля 1944 года Альма Розе умерла. Ей было тридцать семь лет. Доктор Манси выбежала из палаты в слезах, не в силах осознать, как в месте, где смерть была постоянной и повсеместной, допустили именно эту смерть, такую неожиданную и необъяснимую.

Кое-кто стал подозревать фрау Шмидт в намеренном отравлении, ведь именно она накрывала праздничный стол. Однако она тоже чувствовала недомогание. Вполне возможно, фрау Шмидт съела или выпила меньше, и ей лучше помогало лечение. Другие, в том числе