Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

Соня была симпатичной, светловолосой и, по некоторым свидетельствам, даже красивой – большинству женщин в Биркенау красота казалась чем-то недостижимым. Ее выделяли эсэсовцы. Она была отважным бойцом и талантливой пианисткой. Однако как дирижер обладала «весьма посредственным талантом… <…> Это была полная катастрофа, – вспоминала Анита Ласкер. – Никто ее не уважал, и оркестр превратился в проходной двор»[358]. Зося Циковяк соглашалась, что, хотя Соня и была очень хорошей пианисткой, «и Альма Розе очень ценила ее игру и доверяла исполнять большие сольные партии… <…> она не обладала достаточными дирижерскими навыками и… <…> ей было трудно утвердить авторитет в оркестре, возможно в том числе из-за языкового барьера»[359].

Зося подытожила, что главным образом Соню отличало ее отношение к немцам – при любом удобном случае она подчеркивала свой статус военнопленной и то, что как майор Советской армии должна находиться в лагере для военнопленных.

Джулиана Тедески, итальянская еврейка, прибывшая в Освенцим в мае того года, так описывала дирижерский стиль Сони: «Ритм и темп она задавала истерически»[360]. Оркестр продолжал играть марши, однако лагерное начальство отменило воскресные концерты, предположительно потому, что без сольных выступлений Альмы они не представляли интереса. Соня не могла выбивать для артисток дополнительные пайки и послабления, как Розе. К тому же эсэсовцы подорвали авторитет Сони, вдвое сократив время, отведенное на репетиции, заставив артисток выполнять «полезные работы», которые в основном сводились к вязанию и штопке. Нацисты считали, что теперь, когда оркестр играет только марши, которые все участницы знают хорошо, можно обойтись без дополнительных репетиций. Больше не было стремления к совершенству, дополнительных усилий, как при Альме. Ушло то, что придавало оркестру особое звучание, составляло его душу.

Шестого июня 1944 года, через два месяца после смерти Альмы, союзники высадились в Нормандии. Тем временем в Аушвиц-Биркенау хлынули массовые потоки евреев из Венгрии – нацисты всё еще стремились «очистить» Восточную Европу от евреев, даже несмотря на неумолимое наступление советских войск. С 15 мая[361] тысячи и тысячи венгерских евреев отправлялись на смерть прямо с нового перрона – поезда останавливались сразу у переполненных крематориев. Жертв было так много, что некоторые тела сжигали в ямах на улице. Эту жуткую задачу поручили так называемым зондеркомандам. После сожжения трупов они должны были развеять прах в глубокой яме, вырытой специально с этой целью. За несколько месяцев сельские еврейские общины Венгрии были уничтожены – нацисты «очистили» Трансильванию и Карпаты. Однако, как только начались зачистки евреев в Будапеште, депортации прекратились. Это произошло благодаря героическому апрельскому побегу Врбы и Векслера, а также последующему побегу молодого польского еврея Чеслава Мородовича и словацкого еврея Арношта Розина. Свидетельства четырех очевидцев о массовых убийствах в Освенциме побудили администрацию Рузвельта и Папу Римского настаивать на прекращении дальнейших депортаций из Будапешта.

Тем не менее, в течение 56 дней, с 15 мая по 9 июля 1944 года, 147 поездов перевезли 437 402 еврея в товарных вагонах в концентрационные лагеря, в основном – в Аушвиц-Биркенау. Большинство из примерно 440 000 евреев, депортированных из Венгрии в Освенцим, отправились в газовые камеры сразу же по прибытии. Таким образом, Венгрия стала почти полностью «чистой от евреев», как и планировали нацисты.

Многие считают массовое убийство венгерских евреев одним из величайших преступлений XX века. И всё же эта катастрофа отразилась на женском оркестре Освенцима – туда приняли горстку талантливых венгерских исполнительниц, которым удалось избежать отбора. Самыми заметными были двадцатитрехлетняя певица Ева Штайнер, депортированная в лагерь на гребне карьеры вместе с матерью Иоландой. Иоланде разрешили вместе с дочерью остаться в оркестре в качестве переписчицы; популярная скрипачка и дирижер Лили Мате; и еще одна получившая классическое образование скрипачка по имени Иби (фамилия неизвестна) – сокращенное от Ибойя, что по-венгерски означает «фиалка».

Лили Мате также вспомнила, как Ева, которая с детства мечтала петь в опере и всего за три месяца до депортации закончила обучение в Будапештской академии по классу вокала и фортепиано, по приезде нагло солгала: «„Моя мама – великий музыкант, – сказала Ева. – Она больше не играет, но может писать музыку для нас“. Госпожа Штайнер отнюдь не была музыкантом [она была портнихой], но, пока мы находились в Освенциме, она переписывала ноты, а я играла по ним. Девочки в оркестре, еврейки и нееврейки, охотно покрывали эту ложь»[362].

Анита Ласкер вспоминала, что, хотя Альму «было невозможно заменить… <…> Лили как теплый и великодушный человек спасла оркестр в тот момент. Ее вклад был значительным. Мы начали играть много венгерской музыки, например „Чардаш“ Монти, ей удавалось еще какое-то время поддерживать интерес эсэсовцев к оркестру»[363]. Первой скрипкой оставалась Элен Верник, однако было в яркой и живой Лили что-то такое, что эсэсовцы не могли игнорировать.

Лили Мате, урожденная Лидия Маркштейн, родилась в 1910 году в городе Эгер на севере Венгрии, в обеспеченной еврейской семье. Она прибыла в Освенцим 7 июля 1944 года вместе с Иби – на одном из последних транспортов из Венгрии. Недели перед депортацией Лили и еще восемь членов ее семьи провели в одном из так называемых домов с «желтой звездой». Шведский дипломат Рауль Валленберг, прибывший в венгерскую столицу всего через два дня после того, как Маркштейнов отправили в лагерь, немедленно бросился спасать немногих оставшихся в стране евреев, в том числе скрывающихся от властей, однако для Лили и ее семьи было уже слишком поздно.

Лили взяла в руки скрипку в шесть лет и сразу проявила незаурядные способности. В 1926 году она вместе с семьей переехала в Будапешт, чтобы учиться у Енё Хубаи, одного из самых выдающихся скрипачей в мире, в престижной Музыкальной академии Ференца Листа. В 1932 году Лили окончила класс дирижирования и класс скрипки.

Вскоре она вышла замуж. Вместо того чтобы продолжить карьеру классической солистки, скрипачка взяла сценический псевдоним Лили Мате и основала ансамбль Gypsy Boys, в который набрала около тридцати человек. В 1930-х годах труппа, включая мужа Лили, который стал ее менеджером, путешествовала по Европе, с большим успехом выступая в Берлине, Нидерландах, Швейцарии, Париже и Лондоне. Весной 1939 года за пять выступлений в кинотеатре Odeon Cinema Forest Gate им заплатили 350 фунтов стерлингов. Gypsy Boys не умели читать ноты и разучивали мелодии на слух, но это только добавляло им славы. Один из рецензентов ежедневной нидерландской газеты Limburgsche Dagblad восторженно отмечал