Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

доктор Лингенс-Райнер, полагали, что Мамочка Мускеллер, сорвавшая истерикой рождественский концерт, могла отравить Розе в отместку за то, как та с ней обошлась. Ходили даже слухи, что Альма – особенно после ликвидации семейного лагеря – впала в такое отчаяние, что задумалась о самоубийстве. Никто не знал наверняка, и долгие годы обстоятельства ее смерти оставались загадкой. Эта загадка не решена и сегодня, хотя биограф Розе и другие авторы называют в качестве наиболее вероятной причины ботулизм – смертельную болезнь, при которой токсин быстро поражает мозг и нервную систему, однако доказать это невозможно.

Мария Мандель зашла в музыкальный блок и объявила, что оркестрантки могут пройти попрощаться в санчасть, где тело Альмы положили на импровизированный постамент из двух табуретов, покрытый белой тканью. Некоторые женщины возложили букетики, пусть их и было непросто найти в лагере. Что стало с телом Розе потом – также спорный вопрос. Некоторые артистки оркестра вспоминают, что по приказу Хёсслера его отвезли в крематорий и утилизировали отдельно, не в рамках массовой кремации. Циппи заявила, что из страха перед санитарно-эпидемиологическим кризисом нацисты провели вскрытие, и после она видела тело Альмы на повозке возле Ревира: «Она была обнажена, глаза запали. Живот был грубо зашит»[349]. Официальных записей об этом, однако, нет.

Некоторые девушки отказались смотреть на тело Альмы. Хелена в мемуарах призналась, что не пошла прощаться, но не уточнила почему. Хильде предпочла воспользоваться моментом, когда музыкальный блок опустел, чтобы побыть в комнате Альмы. Там девушка заметила записную книжку, которую Альма бережно хранила. В ней были имя и адрес нидерландского друга Альмы, Леонарда Йонгкиса, врача и виолончелиста-любителя, в которого она, возможно, была влюблена. Хильде также нашла там стихи на запрещенный нацистами этюд Шопена в ми мажоре. Она переписала текст и надежно спрятала[350].

За короткое время, что они провели вместе, Хильде узнала Альму как никто другой в оркестре. Позже она сравнила Розе с плодом опунции, или сабры, – колючим снаружи, но освежающе сладким внутри. Доктор Манси вспоминала Розе «как птицу с окровавленными крыльями, которая бьется о прутья клетки. Музыка позволяла ей взлетать и оставлять Биркенау позади»[351].

Музыковед Михаэль Хаас допускает, что Альме было свойственно некоторое безрассудство – которое привело к ее аресту, попаданию в Освенцим и в конечном счете смерти в лагере. В критический момент она оставила своих «девочек» беззащитными и уязвимыми.

Розе была сложной, многогранной личностью: не виртуозом, но музыкально одаренной, способной любить, но раненой отсутствием взаимности. Но прежде всего она была любящей дочерью. Говорить о том, что ее отношение к оркестранткам временами могло быть жестоким, ни в коем случае не значит умалять ее роль в их спасении. Наоборот. Эта несовершенная, но мужественная женщина буквально нашла спасение в музыке, для себя и других. Если бы не Альма, кто знает, кому из девушек в оркестре удалось бы выжить. До 1943 года родство Розе с выдающимися музыкантами затмевало ее немалый музыкальный талант. Заслуги Альмы с момента, когда она возглавила оркестр, и вплоть до ее безвременной кончины в апреле 1944 года неоценимы. Ей удалось спасти почти сорок жизней. В те трагические годы она, как и многие другие героические люди, смогла, благодаря стойкости и жажде жизни, противостоять обстоятельствам, к которым жизнь никак не готовила. В этом был ее творческий подвиг.

Понимала ли сама Альма исключительность оркестра, который создала благодаря упорному труду и дисциплине, – ансамбль, состоящий в основном из любителей, мог играть увертюры, оперетты и марши, – неизвестно. Но Циппи и другим она часто повторяла: «Я никогда не расстанусь с девочками… <…> Всё, чего я хочу после освобождения, – поехать с ними в турне по Европе»[352].

Десять коротких месяцев эта мечта спасала саму Альму.

Весна 1944 года стала временем ужасающей неопределенности. Через два дня после смерти Альмы завыли сирены – двое молодых заключенных, Альфред Вецлер и Вальтер Розенберг, позже известный как Рудольф Врба, сбежали из лагеря. На самом деле два словака, находившиеся в Освенциме с 1942 года, первые три дня прятались на территории лагеря в поленнице, пока нацисты не отозвали поисковый отряд, после чего выбрались из лагеря и добрались до дома. Они сообщили миру о газовых камерах в Освенциме. Наступили пасхальные выходные. Пасхальное воскресенье 9 апреля выдалось солнечным, но праздник в Биркенау никак особенно не отмечали, нет никаких оснований полагать, что оркестр играл бы что-то по случаю, с Розе или без нее. Однако в тот год, после смерти Альмы, некоторые из оркестранток как никогда остро ощущали потребность в солидарности. Маленькая Элен (Элен Рундер) подписала поздравительную открытку для Хелены Дунич, как подписала в свое время рождественскую, пока та лежала в лазарете. Элен была еврейкой, но нарисовала на открытке распятие – она знала, что для ее коллеги-скрипачки, как и для всех католиков, Пасха – большой праздник. Хелена сохранила открытки и в мемуарах отметила, что «эти маленькие жесты имели большое значение в лагере и напоминали о человеческой потребности доставлять радость другим»[353].

7. «Ощущала солнце на лице»

После загадочной смерти Альмы осиротевший оркестр затрещал по швам, грозя расколоться по национальному и религиозному признаку. Кто мог бы заменить Альму? Отправит ли новый дирижер[354] спасенных ей еврейских девочек обратно в смертельно опасные уличные отряды или того хуже?

«Слово „осиротевший“ может показаться преувеличением, но когда Альмы больше не было рядом, стало ясно, что она и была оркестром, – вспоминает Анита Ласкер. – На ней всё держалось… <…> С уходом Альмы мы остались одни в гораздо более глубоком смысле»[355].

Впрочем, неопределенность длилась недолго. Йозеф Крамер, гауптштурмфюрер СС, которого 8 мая повысили до начальника лагеря Биркенау[356], вскоре после смерти Альмы зашел в музыкальный блок и бесцеремонно объявил, что новым дирижером и третьим капо оркестра назначена двадцатитрехлетняя Соня Виноградова. Пианистка и вокалистка, офицер Красной армии, Виноградова пришла в оркестр за пять месяцев до этого. Поползли слухи, что русская хочет попрощаться со всеми еврейскими музыкантами, и девушки в оркестре опасались худшего. По словам Хильде, Соня с самого начала настаивала, чтобы в оркестре не было евреек. «Она поставила условие, что возьмется дирижировать, только если всех евреек выгонят. У евреек, – утверждала Грюнбаум, – в оркестре были лучшие места: первая и вторая скрипки, профессиональные вокалистки. Она хотела отдать эти места полькам и украинкам»[357]. Вполне возможно, Соня так и рассуждала, однако ее в любом случае переубедили, еврейки продолжили играть