Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

из-за которого тысячи евреев, включая женщин с младенцами на руках, спокойно шли на встречу со смертью в газовой камере. Их спокойствие было следствием лжи – будто здесь всё должно быть не так плохо, раз их „встречают“ музыкой».

Я хотела бы ясно обозначить, что оркестр никогда специально не вызывали на новую железнодорожную платформу, ведущую прямо к крематориям… <…> В некоторых мемуарах выживших упоминается, что ансамбль играл, пока евреи из новых транспортов шли в крематорий, – это следует понимать так, что оркестр уже играл, когда прибывшие шли по главной лагерной дороге, между женским лагерем В1 и мужским лагерем в В2[314].

Даже с этими оговорками Хелене было непросто себя простить. Возможно, она права в том, что оркестр не ставили на последнем пути прибывающих в лагерь специально. Скорее всего, это было совпадением, но, учитывая огромное количество транспортов в начале 1944 года, музыка очевидно вводила узников в заблуждение. Версия событий Аниты Ласкер-Вальфиш несколько более прозрачна. Когда на суде в Люнебурге ее спросили, как получилось, что она видела так много отборов, Анита ответила:

«Я играла в лагерном оркестре, и нас заставляли играть у ворот. Ворота находились прямо напротив станции. На станцию прибывали транспорты, и мы наблюдали. Приезжал транспорт, эсэсовцы проводили отбор, а мы стояли примерно в 50 метрах». – «Было ли известно, для чего проводились отборы?» – «Это было хорошо известно»[315].

В лагере существовало множество стратегий выживания, Анита придерживалась прямолинейного подхода. В мемуарах она пишет, как однажды ее попросили сыграть «Грезы» Шумана, простое, но утонченное произведение о сновидениях, для Йозефа Менгеле, решившего посетить музыкальный блок. Она сыграла, другого выхода для тех, кто хотел остаться в живых, не было. «Я старалась сыграть как можно быстрее. Я не смотрела на него. Я просто хотела, чтобы он ушел»[316]. В 1996 году, когда в интервью на радио Аниту спросили, каково было играть для такого человека, она ответила:

«Я не думаю, что мы оставляли себе время что-то чувствовать». – «Но вы знали, чем они занимаются?» – «Конечно, но какой у нас был выбор?»[317]

Анита отвечала на вопросы со свойственной ей прямотой. Позволить себе «чувствовать» что-либо было немыслимой роскошью. «Мы думали только о том, как прожить еще день». История о том, как ей пришлось играть «Грезы», поражает воображение именно парадоксальностью существования подобной красоты в самом сердце тьмы – она демонстрирует, как трудно тем, кто не был в лагере, понять, что там происходило, и как легко неправильно истолковать. Сегодня Анита не считает, что этой истории следует придавать больше значения, чем другим свидетельствам зверств. Она написала о ней, посчитав, что «стоит подчеркнуть, что это были образованные люди. Он знал произведение, вот и всё»[318].

Постоянное давление подтачивало всех оркестранток, включая Альму, – они не видели ни выхода, ни способа облегчить страдания, кроме как поддерживать друг друга. Даже некоторые другие заключенные отмечали, насколько бледными и изможденными выглядят оркестрантки. При этом Альма сносила всё в одиночестве.

В начале 1944 года оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман совершил несколько визитов в Освенцим. Двадцать девятого февраля он прибыл якобы для осмотра так называемого «семейного лагеря», и Мандель пригласила его взглянуть на оркестр. Альма, несмотря на то что тщательно подготовила артисток, сильно разнервничалась. Эйхман просто заглянул в блок и отправился дальше.

Десять дней спустя, в ночь с 8 на 9 марта, семейный лагерь почти полностью ликвидировали, из 17 500 мужчин, женщин и детей, содержавшихся там в течение предыдущих шести месяцев, большую часть отравили газом в одну ночь[319]. О мотивах Эйхмана ходили разные слухи, но главной была его решимость осуществить программу полного уничтожения венгерских евреев. Новую железнодорожную ветку еще не достроили, и оберштурмбаннфюрер был недоволен, выявив «неполадки»[320] в системе массового уничтожения. Он планировал отправлять в Освенцим четыре транспорта венгерских евреев в день. Однако, несмотря на масштабное расширение лагеря, Эйхман понимал, что на практике мощностей газовых камер не хватало для убийства такого количества людей в столь сжатые сроки.

По словам доктора Манси, братиславского врача и подруги Розе, всё, что последовало за инспекцией Эйхмана, подорвало и без того хрупкое душевное равновесие Альмы и ее способность спокойно работать и продолжать играть музыку посреди бесконечно нарастающего безумия. Альма бессильно наблюдала, как день за днем в лагерь прибывали всё новые транспорты с евреями из Дранси под Парижем, Вестерборка в Нидерландах или других мест, где у нее оставались знакомые, с сотнями депортированных, которых тут же отправляли в газовые камеры. Сквозь щели в деревянных стенах барака оркестрантки видели новые железнодорожные пути – они строились в рамках подготовки к осуществлению планов Эйхмана для прямого сообщения с крематориям II и III. Теперь музыкальный блок находился всего в пятидесяти метрах от перрона, куда прибывали тысячи людей, обреченных на смерть. От платформы музыкантов отделяла только колючая проволока. Они могли видеть и иногда слышать приговоренных, как и те могли слышать их репетиции.

Зося Циковяк, польская скрипачка, вспоминала, как однажды в конце 1943 года они слышали даже крики женщин из двадцать пятого блока – блока смерти, – несчастные обезумели без воды и еды. В тот вечер объявили изоляцию, и всем было строго запрещено покидать бараки – обычная практика во время отбора внутри лагеря.

«Мы стояли в темноте у музыкального блока. Я поняла, что Альма в ужасе. Все это чувствовали, но практически никогда об этом не заговаривали. Альма боялась однажды увидеть, как в газовую камеру и крематорий отправляют кого-то, кого она знает». Зося вспоминала, как Альма воскликнула: «Зачем они это делают? Надеюсь, что не умру так…» Она, конечно, знала, что ответа на ее вопрос нет[321].

Эту историю Зося рассказала Жан-Жаку Фельштейну, сыну бельгийской скрипачки Эльзы Миллер, когда он работал над биографией матери. Зося была особенно чувствительна к перепадам настроения Альмы и видела, как «сильно та страдала. Спрятавшись в тени барака, она не раз с отчаянием наблюдала за массовой отправкой евреев [из Европы] в газовые камеры, всем своим существом выражая протест против геноцида»[322].

В разговоре с Фельштейном Зося спустя годы назвала это «моментом слабости» Альмы. Она вышла из барака, прислонилась к стене и «заткнула уши, чтобы не слышать душераздирающих криков».

Увидев, что Альма разрыдалась, Зося «обняла ее и принялась молча укачивать в объятиях, а когда Альма успокоилась, ушла, не захотела смущать гордую подругу»[323].

Иногда Альма жаловалась на