Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

если на Альму снова начнут давить, чтобы сократить число евреек в ансамбле? Лили понимала, что ничье положение не прочно, но, услышав разговор Альмы с офицером СС, забеспокоилась, что к 1944 году нацисты захотят сделать оркестр полностью «арийским»[272].

Лили пришла в голову довольно смелая идея: Иветт могла бы научиться играть на контрабасе – это было выгодно и ей самой, и оркестру. Поскольку у Альмы была только одна виолончелистка, Анита Ласкер, а усилить басовую секцию было совершенно необходимо, Розе согласилась. В 1939 году Иветт в течение нескольких месяцев брала уроки игры на контрабасе, но вскоре бросила – на фоне инструмента она выглядела крошечной, а рукам не хватало сил извлекать нужные звуки. Четыре года спустя в Биркенау Иветт всё еще была подростком, но, по крайней мере, высоким для своих лет.

Многие лагерные чиновники были заинтересованы в успехе оркестра и с готовностью помогали Альме. Йозефу Крамеру не составило труда подарить Хильде авторучку, чтобы она могла расписывать разные партии и не мучиться с тупыми карандашами[273]. Достать контрабас для Иветты тоже оказалось несложно, и начальник охраны Франц Хёсслер принес отличный инструмент. Оставалось найти кого-то, кто мог бы обучать Иветт. Выбор пал на разносторонне одаренного Хайнца Левина, часовых дел мастера. В Аушвице I у Левина даже была собственная мастерская, но в тот момент работы было меньше, и он мог приезжать в Биркенау, чтобы два раза в неделю давать уроки Иветт.

«Левин работал за большим столом в задней части барака, – вспоминал узник Освенцима Луи Баннет, виртуозный нидерландский волторнист, хорошо знавший Хайнца. – Он был маленьким, жилистым, в неизменных очках часовщика. Вечно сидел склонившись над столом и бормотал под нос».

Левин также был музыкантом и ремонтировал инструменты. Однажды он починил аккордеон, принадлежавший молодому охраннику-эсэсовцу и любителю музыки Пери Броду. Баннет любил рассказывать историю, как через несколько недель после прибытия в Освенцим Брод вошел в их барак и тут же направился к рабочему столу Левина.

– Готово? – Он имел в виду красивый темно-красный перламутровый аккордеон в большом кожаном футляре. Брод пробежал длинными пальцами по клавиатуре, сыграв несколько арпеджио в разных тональностях. Заключенные в изумлении на него уставились.

«Оказалось, что Брод был не только убийцей, но и музыкантом со стажем»[274].

Он расплатился с Левиным сигаретами и спросил, умеет ли кто-нибудь еще в бараке играть «Tiger Rag». За этим последовала одна из самых необычных музыкальных сессий за всю историю лагеря – нацисты относили джаз к «дегенеративному» искусству. Еще один пример того, как они нарушали свои же правила, когда речь шла о музыке. Однако, заметив, что импровизированный концерт привлекает слишком много внимания, Брод резко прекратил и велел Левину убрать отреставрированный аккордеон в футляр. Заключенные любили Левина, нацисты доверяли ему. Поэтому ему разрешили дважды в неделю посещать женский лагерь. Нужно было выйти из ворот мужского, пройти по дороге к газовым камерам, а затем через ворота лагеря B по Лагерштрассе до блока № 12. Иногда он брал с собой брата Лили и Иветт, Мишеля Ассаэля. Это было очень рискованно, и Мишель понимал, насколько опасной может оказаться вылазка, но не мог удержаться.

Маэстро Лакс сообщил, что кто-то обучает мою младшую сестру игре на контрабасе, и предложил встретиться с ней. Я пошел без ботинок, но с аккордеоном [для прикрытия]. Я пришел и в бараке впервые увидел сестер. Дела у них шли гораздо лучше, чем у нас. Они были в гораздо лучшем положении – у них были кровати и еда. Мы разговаривали, и вдруг пришла женщина-офицер, она заметила меня, и я сразу же бросился оттуда. Я побежал, но она догнала меня. Остановила и спрашивает: «Что ты там делал?» Я рассказал о сестрах, и она поинтересовалась, где я учился музыке. Я ответил, что музыку любила моя мама. Вот так мы поболтали…

У Мишеля, немного знавшего немецкий, состоялось нечто напоминающее нормальный разговор с Марией Мандель. К его удивлению, юноша избежал наказания, Мандель питала слабость к его младшей сестре Иветт. Кроме того, надзирательницу завораживала идея целой семьи талантливых музыкантов. Как и Хёсслер, Мандель была не прочь искупаться в лучах славы оркестра, который считала «своим» проектом и вопросом престижа[275].

Мишелю повезло. Другой греческий музыкант, Жак Струмза, инженер и скрипач в мужском оркестре, брат Джулии Струмзы, которую в оркестре называли маленькой Жюли, однажды пытался передать сестре записку. Жака поймали, Жюли получила двадцать пять ударов хлыстом, а его «едва не забили дубинками насмерть охранники»[276]. Анита Ласкер позже вспоминала, что оркестр не спасал от избиений. Когда на послевоенном суде ее спросили, за что ее били, Анита ответила: «В Освенциме не нужны были причины»[277].

Через два месяца комендант Биркенау Йозеф Крамер, принимавший активное участие в отборах в газовые камеры, выразил сомнение по поводу целесообразности уроков Левина и потребовал отчитаться об успехах гречанки. Иветт пришлось играть перед ним. Когда она нервно исполнила небольшой отрывок, Альма тут же вступилась за нее, напомнив Крамеру, что Иветт – ребенок и учится всего два месяца. Розе настаивала, что инструмент крайне важен для звучания оркестра. К своему изумлению, Иветт успешно прошла инспекцию, и Крамер даже решил ее приободрить: «Когда выйдешь отсюда, построишь карьеру!»[278] Анита Ласкер часто помогала Иветт настраивать инструмент и вспоминала, что та быстро стала в оркестре незаменимой.

* * *

В ноябре и декабре 1943 года в лагере свирепствовала очередная эпидемия тифа. В начале декабря умерла мать польской скрипачки Хелены Дунич. Хелене разрешалось ежедневно навещать мать в лазарете, неудивительно, что девушка сама подхватила тиф. Как только она упала в обморок во время утренней переклички, подруги тут же отправили ее на деревянных носилках в тифозный блок. Позже Хелена признавалась, что к ней относились лучше, чем к другим заключенным, «как к участнице оркестра, к тому же арийке». «Лагерному начальству было важно, чтобы доля ариек в оркестре была как можно выше… <…> Меня положили на койку, которую я делила только с одной пациенткой. На других койках лежали или, скорее, умирали по три-четыре женщины»[279].

Хелене выдали пижаму и сравнительно чистое одеяло. Раз в день приходила медсестра, помыть ее водой, которую приносила в тазике. Тем временем ее подруги из оркестра, девушки, с которыми она познакомилась всего месяц или около того назад, приносили ей что-нибудь попить – опасное предприятие, связанное с нарушением многих запретов. Лекарства были в дефиците, для перевязки ран