Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

Как-то во время одного из маршей заключенная из нашего отряда пошла с правой, а не с левой ноги. Таубе заметил. Он ворвался в строй и стал пинать несчастную по спине, крича «Левой, левой, левой!». Мы маршировали, стараясь не спутать ноги. Бедная женщина, она была немолода. Таубе годился ей в сыновья[233].

Гулкий бой барабанов, заглушавший все остальные инструменты в оркестре, состоявшем преимущественно из флейт, мандолин и скрипок, отпечатался в памяти почти всех заключенных, которым приходилось держать ритм и скрывать крайнее измождение. Они с содроганием вспоминали выступления женского оркестра. Польскую актрису Марию Заребинскую арестовали и отправили в Освенцим за то, что она помогала евреям выбраться из Варшавского гетто. Она вспоминала, что, хотя мандолины смягчали общий тон, «бой барабана звучал угрожающе, пронзительно… <…> Игравший у ворот оркестр было слышно издалека. Мандолины и скрипки смеялись и звенели, стрекотали, как полевые насекомые, а барабан угрожал: Тихо! Тихо! Тихо! Левой! Левой! Левой!»[234]

Обритые узницы Аушвиц-Биркенау перед отправкой на принудительные работы

Заребинская описывала, как, возвращаясь в бараки, измученные женщины проходили через ворота, стараясь не опускать головы:

Всё тело напрягается, когда наспех выровненные ряды по пять человек проходят сквозь ворота… Пройдут или нет? Одной маленькой хрупкой девочке не удалось. Она нарвала в поле букет нежно розовых маргариток, засунула под кофту и забыла выбросить перед входом в лагерь. Девочку выдергивают из строя, цветы отбирают и топчут. Ее избивают. Остальные невозмутимо маршируют. Оркестр играет[235].

Необходимость играть популярную музыку порой казалась серьезной Хелене невыносимой. На двух воскресных выступлениях оркестра звучали, например, танго «Jalousie», Komm zurück и вальсы Кальмана, Легара и Штрауса – последний особенно любила Альма.

Это вызывало серьезные вопросы, многие из нас не могли смириться. Как можно играть легкую музыку здесь, на фоне пламени и черного дыма, который день и ночь валит из труб крематориев? Как можно солнечным воскресным днем играть между блоками Ревира, пока по другую сторону колючей проволоки толпы измученных евреев идут по ближайшей дороге прямо в газовые камеры и крематории? Однако Альма постоянно и настойчиво внушала нам, иногда в довольно жестких выражениях, что «оркестр – это жизнь»[236].

Виолетта Зильберштейн вспоминала, что Альма преобразила всех оркестранток, добившись «уникального, ни с чем не сравнимого звучания… Совершенно особого звука»[237]. Шимон Лакс, признавая свою возможную пристрастность из-за музыкального соперничества с Розе, описывал звучание ее оркестра как «женское, мягкое и сентиментальное».

Впрочем, бельгийка Элен Верник настаивала, что Альма «была великой артисткой», которой удалось в условиях концлагеря собрать «почти полноценный оркестр»[238]. Как первой скрипке, Элен приходилось не только вблизи видеть страдания марширующих мимо узниц, но и справляться с болезненным осознанием, что она «была на виду». Могли ли хотя бы воскресные концерты служить другим заключенным утешением или лишь усугубляли их мучения? Полностью избегать таких мыслей Элен не удавалось.

«Может, иногда это помогало, – поделилась она в интервью 1997 года. – Но чтобы выжить, нужно было нарастить панцирь… Это такое противоядие. Но панцирь – это только верхний слой. Я часто думала о родителях»[239].

К счастью, тогда Элен не слышала, как язвительно отзывалась об Альме французская коммунистка Шарлотта Дельбо, прибывшая в Освенцим в январе 1943 года:

Она играет в профессионала, которым была, когда руководила женским оркестром в знаменитом венском варьете. Вальсы напомнили ей о прошлом, которого больше нет. Слышать их здесь невыносимо… Не смотрите на скрипачку, она играет на инструменте, который мог бы принадлежать Иегуди, если бы Иегуди не находился за много миль отсюда, по другую сторону океана. Какому Иегуди принадлежала эта скрипка? Не смотрите, не слушайте. Не думайте обо всех иегуди, которые при депортации взяли с собой скрипки[240].

Мари Клод Вайян-Кутюрье, также французская коммунистка, прибыла в лагерь в одном конвое с Дельбо в январе 1943 года. В свидетельских показаниях на Нюрнбергском процессе в январе 1946-го она столь же пренебрежительно отзывалась о женском оркестре: «Хорошенькие юные девушки в беленьких блузочках и синеньких юбочках встречали прибывающие поезда и играли во время отборов мажорные мелодии вроде „Веселой вдовы“ и „Баркаролы“ из „Сказок Гофмана“ и так далее, – вспоминала она. – Затем прибывшим заключенным сообщали, что это трудовой лагерь, и, поскольку они попадали не прямо в лагерь, а видели лишь небольшую платформу, окруженную клумбами, естественно, они и представить не могли, что их ждет».

Описанное Вайян-Кутюрье оркестрантки воспринимали по-разному. В мемуарах и свидетельствах бывшие заключенные и даже сами музыканты не сходятся во взгляде на роль оркестра во время отборов в газовые камеры. Одни вспоминают, что «была слышна музыка», другие – что во время переклички «под аккомпанемент оркестра проходил отбор в газовую камеру»[241].

Сильвия Вагенберг утверждала: «Мы играли во время отбора, но не на отборе. Это легко истолковать неправильно». Сложно сказать, где проходит грань, однако в интервью, которое Сильвия записала в Израиле, она настаивает, что разница была. Играть во время отбора можно было по совпадению – оркестр мог просто репетировать у перрона. Играть на отборе оркестранток могли заставить надзиратели, чтобы использовать их для отвлечения внимания. Сильвия вспомнила случай, когда им пришлось играть на улице всю ночь:

В ту ночь мы увидели прибывающие конвои, но всё было по-другому. Мы были освещены, а вокруг было темно. Я не могла видеть, как реагировали люди. Было темно, а мы стояли слишком далеко.

Та ночь была совершенно другой. Мы играли на улице всю ночь напролет. Когда больше нечего было играть, мы начинали сначала и играли по кругу. Офицер СС просто командовал, чтобы мы продолжали.

Мы были вынуждены играть. Мы выполняли работу[242].

На записи Сильвия заметно взвинчена – это очевидно очень чувствительная тема. Хильде Грюнбаум, которая также жила после войны в Израиле и давала это интервью вместе с Сильвией, не вспомнила этого случая. Женщины даже поспорили. В конце концов они сошлись на том, что в ту ночь Хильде спала в блоке и не могла знать о происходящем. Похоже, то, о чем рассказала Сильвия, было разовой акцией, в которой участвовали не все артистки оркестра.

Другие оркестрантки, например Элен Верник, также старались подчеркнуть: «Мы никогда не играли для тех, кого отправляли в газовые камеры. Да, мы репетировали в нашем блоке, и, возможно, нас