Дневник офицера - Абу Сарсенбаев

суровое, отчужденно и стремительное было в этой красоте, во всем облике этой девушки, в ее сдвинутых тонких бровях, в летящей походке. И как-то не вязалась с этой резкой отпугивающей красотой то, что в одной руке у девушки было что-то по-хожее на вышивание, а в другой — консервная банка с мотками разноцветных ниток.

Гриценко сразу замолчал, как будто поперхнулся словами.

— Младший лейтенант медицинской службы, Надежда Панферова!

Держась прямо, как стрела, девушка быстро прошла к своему атласному отсеку.

— От так и живем! — горестно вздохнул Гриценко. — От такая жизнь! Уси празднують, знають, что начальство за погонами у штаб поихало, а нам байдуже — нам и на погоны чихать… Дак куды ж тут, при таком положении?

— Хватит, Гриценко! Опять завел свою шарманку! Надоело.

Девушка бросила банку с нитками на кровать, шагнула к Зеину и крепко пожала ему руку:

— Поздравляю!

Мы сидим под раскидистыми тополями, Зеин и я. В блиндаже идет великая стряпня, а нас выставили, отправили дышать в холодке свежим воздухом. Справа от нас лес, за ним — первый пояс передовых укреплений. Время обеда — и туда, мимо нас, поодиночке проходят с огромными термосами на спинах ротные старшины.

— Вот так и живем, агай! — говорит Зеин. — Смех и слезы вперемежку. Видали Надю? Вы не думайте… Это она такая, только когда плакать хочет! А вообще она девушка простая. Ну, ребята, конечно, не все довольны, что она у нас. Стесняет она их немного, подтягивает, аккуратности требует, ну и сказать при ней не все можно. Строгая девушка.

Зеин усмехнулся.

— А так она хорошо держится. По-товарищески.

— Каким же это образом она у вас очутилась?

— Да, просто. Приказ — зачислить, и все тут. Приказ есть приказ — возражать нельзя. А сами подумайте, куда нам девушку? Да еще такую! Отвечай только за нее! Снайперская работа очень тяжелая, агай. Тяжелая, и рискованная, и выдержки большой требует. Отправишь разве девушку одну на такое задание? А попадется она гитлеровцам? Снайперов-то и вообще не щадят.

— Как же, в самом деле, майор мог отдать такой приказ?

— Вызывает меня один раз: «Немедленно явиться!». Спрашиваю у связного: «Что там?» — «Хмурый очень». Н-ну, думаю, ругать меня будет — нажаловался, верно, кто-нибудь! Было кому жаловаться — таких мне тогда тупых ребят надавали, что терпения не хватало, чуть в ухо одному не въехал. Ленивый парень попался — ничего понимать не хочет. И зачем таких в снайперскую школу посылать? Он и для пехоты-то не годится — мозги такие, или представляется? Правую руку от левой отличить не может — делай нз него снайпера! Иду к майору, — сам злой. Подошел к блиндажу — слышу чей-то плачущий голос. Остановился. Голос на женский похож. Так и есть, думаю, это Каяспай там озером разливается, сидит жалуется, да еще и плачет. Мало того, что тупой, упрямый, как верблюд, кляузы разводить мастер. Винтовку собрать не умеет, а языком вот как хорошо работает. Постоял я, послушал, нет, голос не его. Надя это! Стою и слышу: «Рука у меня, товарищ майор, никогда не задрожит! У меня для этого слишком большой счет к немцам. Они убили моего отца и брата. Оба были во флоте, и оба погибли. Мама в Ленинграде от голода умерла… Мне всего двадцать три года, а я в свой родной город могу теперь, только как на кладбище, вернуться! Ни дома, ни семьи, ни друзей, ни родных… Пусто. Одни могилы остались. И могил нет. Не знаю, где могилы. Мама умерла — уже и хоронить ее было некому. Один дорогой человек у меня еще оставался, Лебедев… И его убили! А вы говорите — рука задрожит! Да во мне сейчас ничего, кроме ненависти, не осталось!»

— Нельзя так, милая! Все теперь… Разве ты одна? Сколько у нас людей семьи потеряли!

— Не могу я, Иван Демьянович! Не могу!..

Вот такой разговор. Что делать? Вхожу в блиндаж: «Товарищ майор, по вашему вызову…», а у него лицо растерянное, встал мне навстречу. «Понимаешь, — говорит. — Тут такое дело! Надежду ты знаешь — твоего друга невестой была. Вот я ее тебе поручаю — надо ее снайперскому делу обучить. Настаивает. Право у нее на это есть. Только смотри, чтоб с ней ничего не случилось! Головой за нее ответишь! С тебя спрашивать буду! Понял?» — «Понял, товарищ майор!» А что тут понимать? Отказать нельзя. Вот сейчас и выполняю…

Он вздохнул:

— Девушка она, конечно, способная. И глаз у нее верный. И сообразительная, с одного слова все понимает. Это не Каяспай! А все-таки… Ну, во-первых, попробуйте обучите снайперскому делу человека, который никогда винтовки в руках не держал! Винтовка-то у нас не охотничья, не спортивная! Вы Надю видели, на нее посмотришь, кажется, что ей приклад плечо переломит. Хоть бы она была такая, как тут у нас есть одна сан-дружинңица в медсанбате: та двух раненых запросто с полл тащит — один на одной руке висит, другой — на другой! А эта?.. Да, ее ведь мало только обучить — ее на задания посылать надо! Вот что самое трудное! Ну прямо замучился я с нею. Боялся я ее на задания посылать! Прямо, не хитря скажу! Ребят посылал, а ее обходил. Она ждала, ждала — поняла. Тут и началось! Я ей тонко говорю:

— Подожди! У нас, в Казахстане, есть хорошая пословица: «Не спеши, с умом можно и на арбе зайца обогнать!»

— Сам на арбе зайцев догоняй!

Вот и весь ответ! Пока еще ее к нам в блиндаж не перевели, терпеть можно было — надуется и уйдет. А после того как совсем поселили… Ну, хоть сам из блиндажа беги. Ходит она темнее тучи, ни с кем не говорит, не ест. Это она, видишь ли, на меня сердится.

— Понятно, что Гриценко ее не любит!

— Да, теперь уже ничего. А раньше что было! Только и делай, что их уговаривай! Гриценко твердит: «Утащит кого-нибудь здесь тая русалка за ноги на дно! От помьянить мое слово!..»

— Так ты ее на задания до сих пор не посылаешь?

— Посылаю. Пришлось. Держал, держал без дела… Сколько времени можно тянуть? Здесь фронт — не школа. Вилял, пока она не взбунтовалась. «Ты меня сколько времени на пенсии держать будешь? Когда я на задание пойду?» — «Когда надо будет, тогда и пойдешь». — «Ах, так?» Она на кровать забралась, лицом к стене повернулась, три дня, как мертвая, лежит — в стенку смотрит. Главное, не ест ничего. Сначала я