Дневник офицера - Абу Сарсенбаев

нотах. Но постепенно голос его рос, набирал силу, разворачивался все шире, ему было тесно в блиндаже. Я почему-то не ожидал, что у Зеина такой богатый голос. Много раз слышанная мною простая бесхитростная песня брала сейчас за душу.

Дай мне, дівчииа, хустыну.

Колы ж я в поле загыну,

В темные ночи покроють очи —

Легче в могиле почину.

Казак, прощаясь с девушкой, просил ее дать ему на память платок, потому что легче ему будет спать в могиле, закрыв глаза этим платком. Я взглянул на Надю. Она сидела очень бледная, прямая, как струна, крепко сжав тонкие смуглые пальцы.

…Колы я ж в поле загыну,

В темные ночи покроет очи —

Легче в могиле почину.

Когда песню допели до конца, я снова взглянул в тот угол, где сидела Надя. Ее там не было — она незаметно вышла из блиндажа.

Мы с Зеином медленно пошли к тополям. Ветер разогнал тучи, и по небу плыли неправдоподобно яркие розовые с багровеющими краями облака. Нарисуй художник такое небо и такие ярко-розовые облака на светло-голубом фоне, скажут: «Дешевка!» А было это сказочно красиво, и неправдоподобным казался только грохот все усиливающейся артиллерийской перестрелки и то, что эта удивительная красота не мешает людям убивать друг друга.

— Близко вы теперь от передовой, — сказал я, сдувая пепел с самокрутки.

— Дальше и не бываем.

— Нет, на Донце был дальше. Долетают сюда осколки?

— Как когда. Выкурим еще по одной?

— Давай.

Он протянул мне темно-красный бархатный кисет с затейливой вышивкой зеленым шелком.

— Подарок?

— Девушка одна дала.

Я внимательно посмотрел на него.

— Так… связистка одна из штаба. И фото дала свое. Хотите посмотреть?

— Покажи.

Он достал из кармана бумажник, порылся, перебирая какие-то записки, извлек фотографию. С маленького кусочка картона смотрело на меня застывшее в деревянной улыбке, ничем не примечательное лицо с выщипанными ниточкой бровями. Белый берет, из-под берета выглядывают старательно уложенные завитки перманента.

— Это она еще до армии снималась.

Я повертел фотографию — на обороте надпись, сделанная по диагонали косым четким почерком: «Учись науке любить! Постигнув ее раз, не вздумай отступать! Назад дороги нет! Только вперед! Апрель 1944 г. Шура».

— Образованная девушка!

Мне что-то не захотелось расспрашивать о ней.

— Не такая уж образованная.

— Я не о том. Многих, видно, обучить успела.

Зеин усмехнулся:

— Что сделаешь… Война!

— Ладно! — сказал я. — Война, так война! Писали мы когда-то с тобой письмо… Забыл уже кому. Не было ответа?

— Может, был… А может, и не было…

Он небрежно сунул фотографию обратно в бумажник.

— Рассказать вам одну историю? Простая история про глупого парня! Жил на свете такой глупый парень. Встретил он в поезде девушку и вообразил, что она любит его, а объясниться с ней толком не сумел. Девушка вышла из поезда и исчезла. А скоро война началась, и потерял парень эту девушку. Два года на фронте только о ней и думал, мечтал… А мечты — дым! Дунул на них, и нет — исчезли! Два года парень мечтал — все на чудо надеялся. А через два года один добрый человек помог ему все-таки толковое письмо этой девушке написать — объяснить ей все. Хорошее было письмо. На такое, если любишь, нельзя не ответить! Полгода прошло — нет ответа. Восемь месяцев прошло — нет ответа. Ну, а потом парень этот тяжело ранен был — всего его, как решето, осколками изодрало. А когда человек без сознания лежит, мало ли что ему может привидеться? Вот ему и привиделось, что эта девушка с ним — везет его в санитарном поезде. А навстречу ему несется река, волны перекатываются через голову, гул кругом стоит, грохот… Тащит парня течение и вынесло на берег. Берега белые от снега, а на снежном сугробе — какие-то страшные инструменты — щипцы, пилы, ножи… Тянет парня кто-то за голову и шепчет: «Вот я сейчас, вот я сейчас… выше бедра… Выше бедра резать надо!..» Ну, тут я сразу очнулся и не своим голосом заорал: «Не дам! Не позволю! Моя нога! Назад!»

Зеин засмеялся.

Бросили они меня и разбежались. Я опять с этой девушкой. Чувствую ее руку у себя на голове и знаю, что это она. «Плохо тебе, милый?» Хотел сказать: «Плохо…» и не могу; глаза хотел открыть — ничего не вижу… туман какой-то красный! Руку хотел поднять, а она забинтована вся, как столб. Попытался двинуться — голова раскалывается, все тело жжет так, как будто меня на костер бросили. А девушка говорит: «Ничего, дорогой, ничего». — «Ты Катя?» — «Катя. Спи, дорогой мой, спи… Нельзя тебе разговаривать». И тут слышу какой-то другой голос: «Запорожская! Фельдшер Запорожская!» — «Иду. Сейчас иду! Спи, милый… Я скоро!» В голове мелькнуло: «Почему Запорожская? Она ведь Тарасенко…» А боль и в самом деле пропала. Сквозь сон чувствую, что «она» снова со мной — пришла, сидит рядом. Где сон, где правда — уже и не знаю, все перепуталось.

Не знаю я, сколько времени прошло. Много, верно. Главное — не хочу просыпаться. Голос ее все боялся потерять. Никогда я не видел снов прекраснее… А она то появится, то исчезает. Один раз очнулся и чувствую, что кто-то другой возле меня сидит, голову трогает. Голос мужской. «Катя, дайте ножницы! Надо ослабить повязку. Зачем они его так закрутили? Глаза в полном порядке — не нужна вовсе такая низкая повязка…» Свободнее стало. Я опять задремал. Сквозь сон ясно слышу «ее» голос: «Зеин! Посмотри — Аральское море! Твое море…» Открыл глаза — вижу окно вагона и, как тогда, за окном море — голубое-голубое, слепящие волны с белыми барашками. Тишина. Ни выстрелов, ни взрывов — только колеса поезда стучат, как тогда. А в дверях стоит Катя! Она сама! Такая же точно, какой была, только в белом халате. Я смотрю на нее.

— Это ты?!.

— Я, милый.

— Не уходи!

— Я не уйду.

— Ты искала меня?

— Нашла, дорогой.

— Я думал, ты меня забыла.

— Нет. Как я могу тебя забыть? Я тебя всю жизнь помнить буду… даже песню твою… ту, которой ты меня учил…

— «Дударай». Спой мне ее.

— Нельзя сейчас, дорогой! Когда будешь спать, я спою.

— Ты не уходи! Дай руку…

Опять я на берегу голубого моря. На волнах солнечные зайчики, море блестит, искрится. А мы лежим на серебристом песке, и Катя поет.

Привезли меня в ташкентский госпиталь без сознания.