Дневник офицера - Абу Сарсенбаев

нами не стоит, и Азнабай начнет рассказывать на ходу. Он идет не оборачиваясь, медленно, важно. Оборачиваться ему не нужно — он и так знает, что мы спешим за ним, как собачонки за бараньей костью. Бывает и так, что, еще только вставая с места, он говорит:

— А теперь пойдемте, дети мои! Я угощу вас мясом!

И голос у него при этом просто медовый. Все зависит только от того, в какой дом сегодня направляется Азнабай: если к хозяевам дома можно явиться с целой оравой ребятишек, настроение у Азнабая будет самое гостеприимное; если хозяева — люди ненадежные, лучше никаких вопросов ему не задавать.

Мы идем, не замечая ни дороги, ни времени. Входим за Азнабаем в какой-то двор. Останавливаемся на пороге, вытирая носы замусоленными рукавами. При виде таких гостей хозяин пятится, но тут же спохватывается и старается изобразить радостное удивление:

— О-о, Азеке!.. Вы уже пришли! Проходите, проходите на тор! А мы только что собирались послать за вами…

Конец звучит неразборчиво. Азнабай с достоинством вышагивает к тору, усаживается рядом с самыми почетными гостями. Хозяйский мальчик, будто только этого и ждал, появляется с большим полотенцем через плечо и начинает обходить гостей, поливая им на руки воду из кумгана. Азнабай не теряет времени даром, извлекает из-за голенища ичига свой ножик с тонким, как шило, лезвием, проводит им по голенищу вверх, вниз, еще раз вверх, вниз и кладет нож себе на колени, прямо на овчинные штаны…

Мальчик с кумганом дошел до Азнабая. Теперь споласкивается нож — это прежде всего; потом, для приличия, чуть смачиваются водой пальцы. Хозяева расстилают широкий дастархан и вносят блюдо с горой мяса, сваренного щедрой байбише. Вот тут уж Азнабай не дожидается никаких приглашений. Он торопливо говорит: «Бисмилла!»

Кундузбай, весь подавшись вперед, хватает с воображаемого блюда самый большой кусок. Лезвие его ножа сразу врезывается в несуществующее жирное мясо. Еще раз «бисмилла!» до конца он уже не договаривает, потому что во рту у него такой огромный кусок, с которым и молодым-то зубам трудно справиться, а у Азнабая зубы старые — молодыми остались только глаза. Зубы уж какие есть, а любой кусок проскальзывает в его горло с непостижимой быстротой — видно только, как шевелится кадык и работают челюсти.

С вареным мясом покончено. Теперь Азнабай переключается на копченое. Ловким движением он придвигает к себе все блюдо и начинает быстро-быстро нарезать мясо тоненькими длинными полосками. Отрежет полоску и за кончик отправит ее себе в рот. Делает он это с таким проворством, что хозяева и оглянуться не успеют, а блюдо уже пустое. «Бисмилла!»

Столько съедено, что, кажется, и верблюд был бы сыт! Верблюд — может быть, а нашему Азнабаю этого мало! Он принимается за плов. Правда, тут уж скорость не та. Блюдо Азнабай тянет к себе медленно, нехотя набирает полную горсть мяса с рисом, помнет и отправит в рот, а потом брезгливо отряхнет на это же общее блюдо прилипшие к пальцам остатки. Гости осторожно отодвигаются. Хозяева несут для них другое блюдо — с бесбармаком. Но Азнабай тянется и к бесбармаку… На лице у хозяина растерянность, но Азнабая это не смущает, он вовсе не относит этого на свой счет; преспокойно засовывает в бесбармак грязные пальцы и вздыхает: есть он больше не может, не в состоянии — раздулся, как бурдюк! Подумав немного, он великодушно подталкивает блюдо к гостям: «Ешьте! Берите и вы!.. Берите!» Гости отказываются: «Нет, нет! Что вы, что вы, Азеке?! Кушайте сами!» Какая уж тут еда! Азнабай отваливается от дастархана. Теперь он вспоминает о чистоте и тыльной стороной своего ножика начинает соскабливать застывший между пальцами жир. Соскребет… и оботрет ножичек о край общего блюда с бесбармаком…

— От бис! — не выдерживает Гриценко. — На такого б да нашу Надю! Вона б ему показала!

— Е-е-е, милые мои! Что бы она тут показала? Азнабаю ничего нельзя показать, на то он и Азнабай!

Он преспокойно обтирает ножик о край блюда и обводит гостей кротким немного осовелым взглядом: «Ах, старость, старость! Сколько может съесть старый человек?.. Один кусочек, два, и то много!» Теперь гостям приходится хуже всего — он начинает их угощать. Спасти положение можем только мы, орда ребятишек, «стоящих у входа. Мы терпеливо ждем, потому что еще не потеряли надежду дослушать сказку до конца. Азнабай громко отрыгивает… и вдруг замечает нас: «А, ребятишки! Вы еще здесь? Подходите! Подходите!..» Дети — народ не брезгливый!.. Азнабай своей ручкой угощает нас. После каждого асату Азнабай стряхивает остатки на общее блюдо. На дастархане пусто, хотя остальные гости ни к чему не прикасались. Азнабай старательно вытирает жирные руки о свои видавшие виды овчинные штаны. Все молчат. Это тяжелое молчание. И тут перед гостями появляется новый Азнабай. Его слушают, как соловья. Даже возмущенные хозяева прощают ему все. Впрочем, не все хозяева. Некоторые уже не рискуют больше пускать к себе Азнабая и встречают его совсем не радушно. Правда, для этого нужно обладать немалой смелостью, потому что разговор получается примерно такой:

— Азеке?! Как это вы успели узнать, что у нас сегодня бесбармак?

— Как успел? Эй, что ты мелешь?! Зачем мне это знать? Разве у нас в ауле голод? Я что-то не видел здесь могилы человека, умершего голодной смертью! Твоя будет первая! Кого может соблазнить запах такого тощего бесбармака? Благодари аллаха, если к тебе случайно заглянул всеми уважаемый аксакал!..

Азнабай не из тех, кто дает наступить себе на ногу…

— Странно тебе, что у нас были такие обычаи? Это очень давно было. Теперь этого уже нет.

И, повернувшись ко мне, добавил:

— А ведь, наверное, талантливый человек был этот старик. Обидно, что рос в такое время. Кундузбай, дорогой, скажи, сколько лет все-таки могло ему быть?

— Кому? Азнабаю? Лет сто двадцать, наверное, или еще больше!

Кундузбай лукаво подмигнул нам и, блестя черными озорными глазами, запел незатейливую песенку. Блиндаж подхватил легкий запоминающийся мотив. Кундузбай на ходу снял с гвоздя висевшую у двери домбру, поплевал на ее ушко и начал подбирать аккомпанемент.

— Сто лет живи, Кундузбай!

— Теперь нашу, азербайджанскую, сыграй!

— Нет, погоди! Потом плясать будешь! Сначала вашу заспиваемо! От давай!

И Гриценко запел низким бархатным басом много раз слышанную мною украинскую песню. С другого конца блиндажа отозвался высокий тенорок, потом к ним присоединился чей-то красивый сильный баритон. Он раздавался у меня за спиной. Я оглянулся. Пел Зеин. Он начал совсем тихо, только чуть подпевая, умело поддерживая певцов на верхних