Дневник офицера - Абу Сарсенбаев

больничного образца, койку, на полуголого жирного соседа, он стаскивал пропотевшую на сорокаградусной жаре гимнастерку и, так сказать, с ходу ввязывался в перепалку с этим соседом, преспокойно находящемся целыми днями в полулежачем состоянии. Сосед был розовый, гладкий. Звали его Женька Запорожский.

Песков раздраженно цеплялся к Женьке. И все понимали, что он цепляется «просто так», потому что ему необходимо доругаться, выплеснуть из себя то, что не удалось высказать в кабинете высокого начальства или очередной врачебной комиссии. Запорожский был здоров, как боров, и слушал выкрики Пескова со скептической улыбочкой, способной кого угодно привести в бешенство. Песков распалялся еще сильнее. Для него, привыкшего всю жизнь чувствовать себя богатырем, вынужденное бездействие в тылу, инвалидность были непереносимы уже сами по себе; а тут еще на Украине, где-то в оккупированном гитлеровцами городе, застряла его жена!..

А Запорожский органически не мог понять всего этого, уже хотя бы потому, что ничего так сильно не жаждал для себя самого, как именно справки об инвалидности. Для него положение Пескова было бы, как говорится, даром божьим. Вот уж кто не рвался в бой! До мобилизации Запорожский работал в торговой сети — был не то завмагом, не то завбазой. К двадцати восьми годам он успел отрастить себе солидное брюшко и ровно ничем и никем не интересовался, кроме собственной персоны.

Холил и откармливал себя на диво — с нежностью, поесть умел и любил. Все мы кормились тогда в столовой военно-сборного пункта по талонам и голодными себя не чувствовали. Но какая же столовая могла удовлетворить Запорожского?! Не к тому он привык! За отсутствием ресторанов, он ориентировался на баснословно дорогой тогда ташкентский рынок; подкрепляя казенный рацион рыночной сметанкой, маслицем и так далее. Упитывался он этими мало кому доступными в те времена предметами султанской роскоши уже с полгода, что, при лейтенантском жаловании, было равносильно полному разорению, но никакого краха, видимо, не испытывал.

У Запорожского были все основания стать интендантом, потому что после торговой сети он бывал на специальных интендантских курсах. И все мы понимали, что высиживает он сейчас тепленькое местечко. Может быть, потому все мы горячо желали ему направления только на передовую, притом не в штаб и не в обоз, а предпочтительно — в пехоту! Это спокойное выжидание синекуры среди всеобщих бедствий вызывало естественное чувство протеста. Но… Запорожский был парень местный, влиятельные дружки у него имелись, и синекура была ему явно обеспечена.

Глядя на это откормленное гладкое существо с непробиваемо толстой кожей, Песков буквально исходил ненавистью. Вообще-то Запорожский не говорил ничего особенного — человек он был обтекаемый, осторожный, краснобай, поговорить умел… Но за каждым его словом чувствовалось какое-то поразительное равнодушие ко всем человеческим горестям. А горестей в годы войны на долю почти каждого выпало много! И вот представишь себе, что от такого равнодушного борова будет зависеть судьба какого-нибудь исстрадавшегося человека, и вчуже страшно становится, поднимается чувство протеста: «На передовую его — рыть окопы!» Все мы отлично понимали, что и в тылу люди нужны, что исход войны в огромной степени будет зависеть от работы военных заводов, колхозов. Тыл жил тогда трудной, голодной изматывающей жизнью. Но для Запорожского и война была матерью родной — уж очень ясно всем нам было, что и на голоде он наживется и на отсутствии в тылу мужчин тоже наживется.

Началось, кажется, с того, что в дни первого нашего знакомства он весьма цинично, в «мужской дружеской беседе», высмеял веру Пескова в чистоту жен и невест фронтовиков. Песков взвился. Хуже всего было то, что Запорожский, очевидно, не врал — от его похвальбы веяло такой черной правдой, такой спокойной уверенностью наследника, что нас в холод бросило. Расписывая свои легкие победы над женщинами, он вовсе не собирался нас уязвлять. Он просто еще раз с нескрываемым удовольствием переживал свои неожиданные успехи, о которых, правду говоря, такой, как он, до войны и мечтать не мог — особенно в Ташкенте, где мужчин было в два-три раза больше, чем женщин. И, слушая эту похвальбу, мы как-то уж очень ясно почувствовали, что, пока мужчины воюют, такие вот толстокожие будут за их счет устраивать свои делишки.

Из всех стычек, которые потом были между Песковым и Запорожским, мне запомнилась только одна — последняя. Из-за чего они тогда завелись, я не помню. Но под конец Запорожский преподнес нам такую фразу: «Да будет вам, ребята! Все это красивые позы! Каждому ясно, что живая кошка стоит дороже мертвого льва!» Высказался и посмотрел на меня, потому что на востоке такая пословица действительно имеется. Я опустил книгу, которую читал, и напомнил другую пословицу: «Если твое толстое брюхо тебе дороже чести, только подлец назовет тебя мужчиной». Песков высказался еще определеннее, и этот теоретический спор чуть не закончился дракой, которая не принесла бы ничего хорошего нам всем, потому что мы находились в офицерском общежитии. Песков по своей горячности об этом забыл, по Запорожский помнил отлично — лавировать он умел, неприятностей не любил и, главное, очень не хотел быть битым. Поэтому он мгновенно перестроился и постарался превратить все в шутку. На другой день он вообще смылся из общежития. Смылся тонко. Куда он переехал, я не знаю, но прощался он с нами так, как будто получил направление на фронт. Беззлобно пожимая руку Пескову, он бодро сказал: «Ну, теперь увидимся в Берлине!» Вид у него при этом был геройский. Песков принял все за чистую монету, ночь провел без сна, а утром побежал в военкомат. Вернулся он оттуда сияющий, получив наконец направление в свою часть! Примчался счастливый, ликующий, потащил меня пройтись, подышать свежим воздухом и весь вечер рассказывал о своей семье.

Еще через день я провожал его на поезд. И вот, по дороге на вокзал, мы встретили на одной из боковых улиц, возле ворот эвакогоспиталя, не кого иного, как нашего фронтовика Женьку Запорожского! Песков что-то рассказывал, вдруг осекся на полуслове и толкнул меня в бок. Я повернул голову и увидел Запорожского в полной интендантской форме, с пузом, перетянутым офицерским ремнем. Солдаты разгружали полуторатонку, а он суетился и отдавал распоряжения. Песков подошел. Женька сделал вид, что не видит его. Но Песков был не из тех, кто отступает, он подошел вплотную и рявкнул громовым голосом:

— Привет герою-фронтовику!

Женька заулыбался, протягивая руку. Песков отбил его руку ладонью, хлопнув его по животу:

— Так я и знал, что ты сплутуешь. Э-э, да черт с тобой! Побегай здесь, пока мужчины воюют!

Мы