Калининград – форпост России в Европе - Александр Борисович Широкорад

корону на свою голову, а затем на голову супруги. Момент, когда он, взяв в руки скипетр и державу, поднял их, стал кульминацией церемонии. Затем король в замковом дворе принял присягу сословий, в тронном зале прозвучали торжественные речи (от палаты депутатов прусского парламента говорил её президент – кёнигсбержец Эдуар фон Симпсон), после чего участники церемонии переместились в зал московитов к торжественной трапезе.

Важным отличием коронации 1861 г. от предшествовавших было то, что король Вильгельм I присягал на конституции.

Франко-прусская война 1870–1871 гг. почти не затронула Кёнигсберг. Разве что свыше 10 тысяч пленных французов были размещены в казармах и бараках крепости.

Как и бывало ранее, пленные занесли в город холеру. С июля по октябрь 1871 г. в городе заболело 3740 человек, из которых 1790 умерли.

Глава 9. Железные дороги Кёнигсберга

В 1846 г. началось строительство прусской Восточной железной дороги. Прокладка 600-километрового главного пути от Берлина до Кёнигсберга была завершена в 1853 г. Дорога от Берлина до Кёнигсберга занимала всего 13 часов.

Первый вокзал Кёнигсберга, получивший название Восточный, был открыт 2 августа в 1853 г. в районе Форштадт. В торжественных мероприятиях участвовал сам король Пруссии Фридрих Вильгельм IV, который сошёл на перрон из вагона поезда, прибывшего из Мариенбурга (ныне Мальборк, Польша).

По тем временам это было уникальное здание. Вокзал имел большой крытый зал (126 × 33 метра) с двумя перронными путями и посадочной платформой посередине, а также два открытых перрона. Через центральный вход с колоннами пассажиры попадали в главный холл, из которого можно было пройти к кассам, в зал ожидания и выдачи багажа. Ввиду недостаточной длины перрона, станционные работники подставляли к прибывшим вагонам посадочные лестницы.

В 1860-е гг. из крытой части поезда ходили по трём направлениям: Берлин, Санкт-Петербург и Торн. С открытых перронов пассажиры отправлялись в Тильзит (Советск), через Лабиау (Полесск).

Восточный вокзал в Кёнигсберге. Около 1905 г.

В 1856 г. для проезда поездов в земляном валу бастиона «Альте Гартен» был прорыт проход. Любопытно, что проезд сквозь вал закрывался стальными воротами.

В 1857 г. Россия заключила с Пруссией «Конвенцию о соединении Петербургско-Варшавской железной дороги с Берлинско-Кёнигсбергской». При этом оба правительства брали на себя обязательства проложить железнодорожный путь до точки соединения в Эйдткунене, а окончание строительства и начало движения, которое планировалось на 1860 г., должно было «последовать на обоих участках одновременно».

В Пруссии всё шло по плану: сообщение между Кёнигсбергом и Эйдткуненом (совр. Чернышевское) открылось 4 июня 1860 г. А вот строительство российской части дороги шло медленнее: дорога от Ковно (Каунаса) до Вержболово (лит. Вирбалис, нем. Вирбаллен) была введена в эксплуатацию в апреле 1861 г. Но и после этого оставался недостроенным ещё один, самый трудный, участок пути.

Наконец, с сооружением в 1862 г. двух тоннелей под Вильно (430 м) и Ковно (1280 м) строительство железной дороги завершилось.

Теперь из Петербурга можно было на курьерском поезде доехать до Парижа – этот маршрут писатель Николай Лесков окрестил «столбовой русской дорогой». Единственное неудобство состояло в необходимости пересаживаться на другой поезд, так как более широкая русская колея (1520 мм) не соответствовала принятому в Европе стандарту (1435 мм).

Поначалу пассажиры с русского поезда проходили таможенный досмотр и через вокзал переходили на другой перрон, где садились в германские вагоны. Позже русские вагоны стали переставляться на узкую немецкую колею прямо в Вержболово с заменой осей.

Историк В. Модестов в своих мемуарах описал, какое действие произвело на русское общество открытие весной 1862 г. железной дороги до прусской границы: «Массы русских людей всякого рода и звания хлынули в Западную Европу. Ехали старые и молодые».

«Вслед за А. Герценом, который ещё в 1847 г. сравнил пересечение границы Восточной Пруссии со сменой декорации в театре, разительные перемены за окном вагона отмечали почти все русские путешественники. М. Салтыков-Щедрин в цикле путевых очерков “За рубежом” о поездке 1880 г. заметил, что вплоть до Вержболово “никому из нас не приходило в голову выглядывать в окна и любопытствовать, какой из них открывается пейзаж”. “В Эйдткунене, – пишет автор, – картина изменилась, как бы волшебством. Все тотчас же бросились к окнам и начали смотреть”. Ф. Шаляпин, отправившись первый раз за границу в 1897 г., писал с дороги: “Проехав границу, смеялся и почти плакал. Переменилось всё сразу – и культура, и природа”.

Типичные впечатления об увиденном в Восточной Пруссии тех русских путешественников, которые жадно приникали к окнам вагонов, удалось в полной мере отразить географу и публицисту Н. Яковлевой в очерке “По Пруссии”:

“С переменой русских вагонов на немецкие в Эйдткунене переменяется и характер путешествия: поезд тотчас пошёл гораздо скорее, и чем дальше, тем всё усиливал стремительность своего бега. Смотря направо и налево, я замечаю, что немцы недаром пользуются репутацией солидных людей: всё у них массивно, капитально, на крепком фундаменте, всё рассчитано если не на вечность, то по крайней мере на прочную долговечность. Станции большие и маленькие – все до одной каменные, с цинковыми крышами, с металлическими колпаками над трубами; в садиках дубовые скамьи, вокруг – чугунные решётки. Мы едем точно садом: все размерено, рассчитано и отлично возделано. Пашня как будто просеяна сквозь решето; фруктовые деревья с подпорками; везде протянуты на полях проволоки; в лесах, похожих на парки, проведены дорожки, поставлены скамейки.

Дома, расположенные небольшими группами, отделены один от другого живою изгородью, под тенью какого-нибудь столетнего дуба или клёна, который передаётся из рода в род как фамильная драгоценность. Дома попадаются часто двухэтажные, в три-четыре окна, не больше, но все непременно крыты черепицей, все непременно в цветах и с большими кисейными занавесками над крошечным балкончиком, похожим на скворечник. В постройках преобладает красный цвет: красные черепичные крыши, красные кирпичные стены. Это оживляет пейзаж: домики как будто цветут среди густой зелени садов.

Поезд несётся, и перед окнами вагонов непрерывной вереницей тянутся местечки, селения, замки, города. Но и города у них не такие, как наши: у нас прежде всего показываются купола, кресты, колокольни; у них – фабричные трубы, нагроможденные уступами красные и серые стены, крутые черепичные крыши, да одна, много две кирхи на целый город поднимают к небу свои похожие на башенки колокольни”.

Музыкальный критик М. Станиславский, посетивший Восточную Пруссию в 1912 г., заметил в очерке воспоминаний: “Первое, что бросается в глаза при переезде русско-германской границы, это невероятно увеличившееся благосостояние всей немецкой страны и её населения. Так, городское население поражает прямо своим необычайно сытым и довольным видом. Чернорабочие, подёнщики, уличные метельщики, грузчики, портовые рабочие, ломовые извозчики не представляют в этом отношении ни малейшего исключения, все выглядят здоровыми,