Шторм-333. Взятие дворца Амина - Валентин Константинович Мзареулов

что час «X» фактически наступил, другой такой удобный момент для захвата прихвостня X. Амина вряд ли представится: он сможет или сбежать, или оказать сопротивление, в ходе которого появятся потери с нашей стороны. Все это пронеслось в моем мозгу, а времени для обдумывания не было: совещание, волновавшее меня, должно было вот-вот начаться, его участники уже собрались. Я махнул рукой и сказал: «Давайте! Возьмите ребят из "Альфы" и действуйте!» Вскоре появился генерал Гуськов и сделал мне знак: мол, все в порядке. Во время совещания я об этом Хакиме начисто забыл. Но после сигнала «Отбой!» я тут же о нем вспомнил, по спине побежали мурашки: что делать? Положение было хуже губернаторского: законный начальник авиабазы сидел у нас под арестом, и его с отменой часа «X» надо было освобождать, а он, несомненно, тут же доложит о случившемся X. Амину, и тогда нас ждут большие неприятности.

Выручил меня генерал Гуськов, за что я ему по сей день благодарен. Он сказал: «Слушай! Дай мне пару бутылок водки, я этого Хакима хорошо знаю, пойду к нему, постараюсь все уладить. Ведь знает же он, мерзавец, что чуть не угробил наш самолет, и я ему об этом напомню!» Водку я дал, и Гуськов просидел с Хакимом в ангаре часа два, а потом, извинившись, на машине доставил домой. Однако Хаким не был прост. Он немедленно помчался в Кабул и обо всем доложил лично X. Амину. На следующий день афганцы сделали устное представление нашему послу. Назревал скандал, и я мог оказаться крайним. Вновь мне помог генерал Гуськов. Он сказал: «Ты еще молодой, тебе еще трубить и трубить, а мне терять нечего, я все возьму, как старший по званию, на себя и доложу в Москву, что это я приказал арестовать на некоторое время Хакима, поскольку он оказался на нашей взлетно-посадочной полосе и я опасался, как бы он чего-нибудь еще не натворил после случая с Ту-134». Гуськов так и сделал, и все в общем-то обошлось, хотя мне все же пришлось выслушать нагоняй из Москвы и из Кабула. Дело замяли, а я вспомнил восточную мудрость: «Медленно, медленно! Спешка — штучки черта». Вот и меня тогда черт толкнул арестовать в спешке этого Хакима.

На следующий день около полудня мне позвонил В.А. Крючков и спросил, как чувствуют себя мои «подопечные» и как скоро я смогу отправить их в Ташкент. Я четко доложил: «Могу отправить их через 28 минут». Категоричность ответа озадачила Крючкова, и он поинтересовался: «Почему именно через 28 минут?» Я же просто знал, что в это время вылетает военный борт из Баграма в Ташкент, а вслед за ним — еще один. «Ну, смотрите! — сказал он. — Под вашу личную ответственность. Выполняйте!» Я сразу же понял, что погорячился, назвав эти необязательные 28 минут: времени оставалось в обрез, пришлось быстро собирать всех «подопечных» и их пожитки, привлечь к этому делу охрану и, на ходу пересчитывая их по головам, почти бегом направить их к самолету. От работающих двигателей двух самолетов вокруг были клубы пыли и видимость была почти нулевой. При посадке я снова всех пересчитал и обомлел: все были на месте, но не было главного — Б. Кармаля. Снова бегом к ангару, но его не было и там, а самолет, закрыв двери, выруливал на взлет. Задержать его вылет я уже не мог. Через пару минут поднялся в воздух и второй самолет. Те минут 50, что самолеты летели до Ташкента, я пребывал в шоковом состоянии, не находил себе места и никак не мог понять, куда делся Б. Кармаль. Наконец, дозвонившись до Ташкента, я успокоился: «главный герой» был на месте, жив и здоров, но в пыли и суматохе я не заметил, что он сел не в первый, а во второй самолет. Дорого стоил мне этот полет! Выяснив, что все на месте, я позвонил В.А. Крючкову, сказал, что все в порядке. В ответ он бросил: «Я знаю!»

После отъезда моей подопечной команды дел у меня, однако, не убавилось. Баграм кипел. То и дело прибывали самолеты с людьми, грузами, бронетанковой техникой. Стало ясно, что принято в Москве какое-то другое решение касательно операции в Афганистане, речь уже шла не о действиях групп спецназа, а о широкомасштабной акции. На территории нашего городка разбили палатки для размещения спецотряда, составленного из наших разведподразделений, среди прибывших были мои друзья, приятели, знакомые, коллеги. В палатках устанавливали для обогрева печки-буржуйки своеобразной конструкции: прямая труба шла вверх и выходила наружу в центре купола. Из этой трубы, как снопы, вылетали искры, будто из сопла ракеты. Наши острословы прозвали эти печки «поларисами» — чем-то они показались им похожими на американскую ракету. Пока печка топилась, в палатке было более или менее тепло, а как гасла — мгновенно становилось холодно, и наши бойцы утеплялись как могли и чем могли.

Они ждали часа «X», и пока суд да дело — сочиняли и пели под гитару песни, получившие потом известность как «афганские». В числе прибывших был и сотрудник моего отдела дагестанец Магомет. Он, одетый в военную форму, полушубок и шапку-ушанку, носивший усы, будто сошел с экрана из кинокартины «Отец солдата». Так его мы и звали все время, пока он был на нашем «пятачке» и не убыл вместе со всеми в Кабул. Тогда же случилась и неожиданная встреча с Анатолием Мурановым, тоже сотрудником нашей службы, но работавшим на периферии.

Я его знал мало, видел всего пару раз. Когда-то он, курсант Института КГБ, вместе с однокурсником жил в моей квартире, пока мы с женой были в очередной командировке. Он подошел ко мне у палатки и спросил, узнаю ли я его. Я ответил: «Нет, что-то не припоминаю». — «Ну как же, — сказал он, — я же в вашей квартире жил вместе с Б.» Мы немного поговорили, я спросил: а где же Б.? Анатолий отвел глаза и махнул рукой, объяснять ничего не стал. Он торопился, так как его часть отправлялась в Кабул и бойцы уже рассаживались по машинам. Я пожелал ему удачи, попросил быть в бою вместе со всеми, не рваться вперед, но и не отставать. Мы обнялись, и Анатолий уехал. Увы, он был смертельно ранен при захвате одного из объектов в Кабуле. А вот упомянутый Б. сумел, как теперь говорят, «откосить» от Афганистана, достав липовую справку о плохом состоянии здоровья, хотя был настоящим бугаем. Не он один оказался таким «храбрецом». Помню момент,