Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

Может, стих коротковат? Мозг не успел отреагировать, как в прошлый раз, когда читал прозу. Витек отложил Лермонтова, взялся за Блока. Перелистав, наткнулся на «Незнакомку». Это стихотворение было раза в три длиннее и для эксперимента вполне подходило. Но, взявшись за чтение, Витек забыл обо всем на свете, околдованный его волшебством. Читал и чуть ли не воочию представала его глазам эта загадочная женщина-видение:

…И медленно пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

И, странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу

И очи синие, бездонные

Цветут на дальнем берегу…

Сенчуков продекламировал стихотворение раз, другой, уже собрался сделать это по третьему кругу, но услышал недовольный голос Яресько, кровать которого находилась к нему ближе других:

– Витек, хватит бубнить, спать мешаешь!

И правда. Увлекшись, Витек не заметил, что читает вслух. Причем довольно громко. Он вздохнул, отложил книжку и попытался заснуть. Но что-то не давало ему. Витек повозился на койке, перекатился с боку на бок, пытаясь принять удобную позу, и вдруг понял – с чтением стихов ушла из него боль. Удивительно, но выступали они как бы в роли некого психотерапевтического обезболивающего. А когда понял, почувствовал, чего с ним давным-давно не бывало в жизни «после», необычайную легкость во всем своем существе. Сознание стало заволакиваться убаюкивающей пеленою, пробиваясь сквозь которую, Витька́ еще какое-то время, пока окончательно не впал он в сонное забытье, догоняли, словно с небесного хорала сходящие, звучные певучие слова:

Вхожу я в темные храмы,

Свершаю бедный обряд.

Там жду я Прекрасной Дамы

В мерцании красных лампад…

Контузия вскоре отступила и от прозы. Словно наверстывая упущенное, Сенчуков запоем прочитал лирическую прозу Тургенева, «Темные аллеи» Бунина. А там дошла очередь и до Паустовского, и до еще более современных авторов-лириков. Библиотека стала одним из любимейших в госпитале мест Сенчукова, а сам он сделался заядлым книгочеем.

Глава 11. Пассионарий Вергилий

1

Когда Сенчуков очередной раз появился в библиотеке поменять книги, он увидел у рабочего стола Ангелины Романовны в такой же коляске ручного привода, в какой еще недавно возили Витька, незнакомого мужчину с парной ампутацией ног ниже колен. Судя по белоснежной седине, в немалых уже годах.

– А вот и Витя Сенчуков пожаловал. Наш…

Витек напрягся, ожидая, что библиотекарша начнет жалостливо рассказывать о его горемычной судьбе, но она, видимо, сообразив, что это сейчас ни к чему, сказала только:

– Большой почитатель поэзии. – И это Витьку́ понравилось. – Я вам о нем рассказывала. Витек, а это Юрий Никитич Волченков – поэт и воин. И поэт замечательный, и боец героический, кавалер орденов и медалей.

– Вы уж, дорогая Ангелина Романовна, сильно-то меня не приподнимайте.

– Но и вы, Юрий Никитич, не скромничайте.

Круглолицый, широколобый, с ямочкой на подбородке, в очках в массивной темной пластмассовой оправе, он больше походил на школьного учителя, но никак не на героического бойца, имеющего ордена и медали.

Волченков подвел свою коляску вплотную к Витьку и протянул руку:

– Будем знакомы!

Сенчуков ответил неловким рукопожатием.

– Если не спешишь, подожди, пока я книжки поменяю! Поболтаем. Лады?

Витек обрадованно кивнул. С живыми поэтами ему встречаться еще не приходилось.

Остаток дня они провели вместе. Витек сначала обращался к Волченкову, как и полагается в разговоре с человеком намного старше, да еще доселе совершенно незнакомым, исключительно на «вы», но Юрий Никитич очень быстро пресек его «эталонную» вежливость:

– Давай-ка, дружок, будем на равных, а значит на «ты».

– Но я же гораздо младше.

– Возраст сам по себе мало что значит. Ну, больше прожил и опыта нажил. Так ведь им еще и распорядиться надо суметь. И не всем удается. А иной молодой может старому такую фору дать! Так что…

– Ладно, на «ты», так на «ты». А как я буду вас звать?

– Да не вопрос! Если хочешь, зови просто по отчеству – Никитич.

– Я нашего старшего по палате тоже по отчеству зову. Только он просто Иваныч. Не перепутать бы!

– Ну, чертяга! – рассмеялся Волченков. – Хорошо, предлагаю еще вариант, который, надеюсь, тебя устроит. Зови меня Вергилий.

– Это позывной?

– Типа того, – усмехнулся Волченков.

– А почему Вергилий?

– Тут отдельная история!

– Расскажи!

– Я на войне давно. И ранен был неоднократно. Но как-то не очень сильно. А под Попасной, штурмуя очередной укреп, группа наша попала под жуткий обстрел. Била по нам и арта, и минометы, и, казалось, из чего только можно и не можно лупили. В результате и двухсотые, и трехсотые. Как меня ранило, помню с трудом, потом уж понял – тяжело. Меня и эвакуировать взялись последним, думали, не выживу: весь в крови, нога оторвана. Загрузили в «таблетку»[12] и повезли. Вокруг все грохочет, взрывается, а рядом со мной лежат убитые парни из моего отряда. В полевом госпитале начали резать на мне одежду, обувь. Взяли кровь на анализ, сделали УЗИ и увидели внутри кучу осколков. Теряя сознание, услышал слова доктора: «Легочное… плевральное… артерию шить… нога в щепки…» И все, я отключился.

Очнулся уже в реанимации Луганской республиканской больницы после ампутации и двух клинических смертей. Возращение в сознание было ужасным. Я задыхался, видел небо сквозь потолок. Врачи и сестры были похожи на колышущихся медуз. Да и вообще все вокруг было зыбко, призрачно, будто в потустороннем мире. Так я встретил свой сорок девятый год рождения.

Волченков смолк, задумался.

– Вергилий, а дальше? – вернул его к действительности Сенчуков.

– Сколько пробыл в той больнице, я не помню. Но порядком. Потом эвакуировали в Россию, на Кубань. И там, и там жуткие боли донимали. Болело то тут, то там, словно перетекала боль от одной части тела в другую, а то вспыхивала сразу во всем теле. Болело так, что ночами просыпался от собственных стонов. Мне, Витек, очень плохо тогда было. Помимо ранений еще и серьезная контузия, после которой половина головы стала словно деревянная. И что интересно, ругаться мог, а