Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

ее обитатели молодецким сном – только храп стоит! Решил посмотреть, что делается в актовом зале? Как и больничные коридоры, он тоже был пуст, если не считать уборщицу тетю Зину. Она сметала веником в совок ленты серпантина, мишуры, елочного дождя, разноцветного конфетти и сердито бурчала:

– А намусорили, а насвинячили!..

– Здравствуйте, теть Зина! – поприветствовал ее Сенчуков.

– И тебе не хворать, милок! – кряхтя, разогнулась уборщица и спросила, признав Витька: – А ты чего тут блукаешь ни свет ни заря? Вся ваша братва вон отсыпается. Целую ночь отрывались – умаялись.

– Я, теть Зин, еще до курантов спать лег – выспался.

– И правильно, – одобрила уборщица. – От этих козьих плясок на лугу, которые тут под Новый год изображали, проку никакого, а вот вред может быть.

– Да какой вред-то? – засомневался Витек.

– А вдруг у кого-то из раненых от этих скачек швы начнут расходиться или что еще после операции случится! Вам покой предписывают доктора, а вы скачете, как оглашенные. Так и до беды недалеко.

Витек спорить не стал. Тетя Зина работает в госпитале давно, всякое видала. Может, и правда… Он лишь поинтересовался:

– И когда все тут закончилось?

– Часикам к шести утра. Последних гуляк я уже чуть не шваброй по палатам разгоняла. А ты, значит, всю новогоднюю тусовку благополучно проспал? И молодец! Иди еще подремли. Сегодня никаких плановых приемов и процедур явно не будет. Но завтра-послезавтра все по новой завертится…

Тетя Зина как в воду глядела. Через пару дней госпиталь функционировал в обычном режиме, и привычная жизнь его, где в едином потоке сливались и переплетались тьма, свет, боль, радость, тоска, надежда и безнадега, продолжила свой бесконечный бег.

2

Начавшийся год Сенчуков встретил с некоторым оптимизмом. Немало этому способствовали устроенные ему именины с добрыми пожеланиями и подарками. В первую очередь коляской от командующего и радиоприемником. Если приемник очень скоро стал предметом общего пользования палаты № 308, то коляской Витек владел безраздельно и берег ее пуще глаза.

Во-первых, потому, конечно, что другой такой коляски в госпитале не было. Имелись в большинстве своем старые и весьма примитивные каталки ручного привода. Двигаться подолгу в них было маятно, и использовали их пациенты в основном для посещения врачей и процедурных кабинетов.

На одной из таких каталок с момента появления в госпитале передвигался и Сенчуков. Безногому и однорукому Витьку подходила она плохо. Без посторонней помощи он передвигаться на ней не мог. Даже в коридор выбраться, не говоря уж о походах во врачебные или процедурные кабинеты, столовую, холлы с телевизором, курилку или другие места общего пользования. Обычно везли туда санитары, нянечки или медсестры. Нередко и выздоравливающие раненые. Пытался Витек управляться и сам, но получалось плохо. Одной-единственной, да к тому же усеченной рукой сложно было и в движение коляску приводить, и управлять ею. Она не слушалась, рыскала по сторонам, а то и вовсе норовила развернуться вокруг своей оси.

Подарок командующего стал для Сенчукова настоящим спасением и решением целого букета инвалидных проблем. В том числе и психологических. Во всяком случае уже сам вид этого чуда инвалидной техники и осознание того, что именно он, Витя Сенчуков, является отныне полновластным его хозяином, поднимали парня в собственных глазах, придавали уверенности. И все сильнее с каждым днем Витек воспринимал коляску как бы собственным продолжением (или себя ее продолжением), единым с ним организмом. Отчего ему даже казалось, что еще немного, и он вновь начнет обретать ноги.

Отмечая удивительную слитность Сенчукова с коляской, Яресько шутил:

– Ты, Витек, в кресле своей «золотой колесницы» кентавром смотришься.

– Не, Жора, – не соглашался Чумичев, – он в ней больше на киборга похож.

А Светлана, массируя Сенчукову плечи, с улыбкой до ушей заявила:

– С этого момента я буду звать тебя Кентаврик! Классно!

Витек не обижался. Ему даже льстили сравнения с этими мифологическо-фантастическими существами. Он и сам начинал чувствовать себя им сродни.

Витек быстро освоил новую коляску и с блаженной улыбкой раскатывал по госпиталю, испытывая наслаждение от возможности самостоятельного передвижения и непередаваемой свободы и независимости, какую они ему давали.

Посмотреть на чудо-коляску приходили в палату № 308 ампутированные со всего хирургического отделения. На какое-то время она стала центром их заинтересованного внимания, госпитальной достопримечательностью.

Но кое для кого и предметом черной зависти.

Снова дал знать о себе мордатый контрактник, достававший Витька́ своими издевками, которые становились все более злыми и гнусными. И в конце концов дело дошло до открытого конфликта.

Случилось это вскоре после появления у Сенчукова генеральской коляски. Вечером после ужина Витек отправился на «золотой колеснице» в холл своего этажа посмотреть телевизор. Холл был полон. Скоро должна была начаться большая новостная программа. Все диваны и кресла уже заняты. Но Витька́ это не беспокоило. Он и так сидел в прекрасном комфортном кресле. Оставалось найти место, куда приткнуть коляску. Заметив свободный пятачок, Сенчуков протиснулся туда. И обомлел. В кресле, к которому он «причалил», вальяжно развалился мордатый контрактник.

Завидев Витька́, он оскалился ничего хорошего не предвещавшей желчной улыбкой.

– А-а, генеральский прихвостень пожаловал. Катафалк-то твой цел еще?

Витек промолчал, а контрактник продолжил глумливо:

– Хорошие вещи до настоящих участников боевых действий не доходят, а достаются разному непонятному сброду, – зло стукнул он кулаком по подлокотнику сенчуковской коляски. – Даже таким вот обрубкам, никакого отношения к войне не имеющим. – Контрактник всем телом развернулся к Витьку и ехидно бросил ему в лицо: – Ты, Витек, гораздо лучше смотрелся бы где-нибудь в подземном переходе у вокзала или на барахолке среди попрошаек. Хорошо бы подавали! А ежели еще и бабеху, такую же инвалидку себе под стать нашел бы, то и вовсе – тушите свет – как сыр в масле катался бы!..

Насмешник говорил нарочито громко, чтобы слышал весь холл, рассчитывая, что выпад этот присутствующие поддержат дружным смехом.

Смеха не последовало. Повисла напряженная тишина. Лицо Витька стало белым, как больничная наволочка. Внезапно он выхватил из бокового кармана кресла недавно распечатанную бутылку сока и, как гранату, швырнул ее в контрактника. Бутылка попала охальнику прямо в лоб, и сок из нее стал растекаться по лицу, шее, плечам.

Опешивший от неожиданности обидчик Витька́ несколько секунд молча наблюдал, как стекают по нему струйки сока, потом, опомнившись, схватился за костыль и завопил:

– Да я, гаденыш, щас последнюю твою конечность отшибу!

Он замахнулся костылем, но больше ничего сделать не успел. Костыль отобрали, злого насмешника скрутили, утихомирили и посоветовали представить себя самого среди бомжей и попрошаек. Мордатый поспешно и позорно ретировался.

С тех пор Сенчукова он больше не донимал