Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

такую ситуацию не использовать. Поэтому после личных бесед успел кое о чем с командующим договориться, – не без гордости подчеркнул начальник. – Ну, а тебе, Сенчуков, отдельное спасибо. Ты теперь для госпиталя «наше все»: и визитная карточка, и талисман, и золотой ключик.

«Ага, ваше все!..» – с неприязнью подумал Витек, вспоминая, как набросились тогда на них со Светланой Лучинецкий с Радкевичем. Чуть ли не взашей гнали, готовы были из коляски выкинуть. И, наверное, выкинули б, не заступись командующий.

– …Так что с большой радостью и благодарностью предлагаю еще раз выпить за Витю Сенчукова, чтоб все у него в дальнейшем было хорошо и все беды впредь обходили стороной. – А когда рюмки опустели, генерал достал из принесенного секретаршей пакета стопку глянцевых журналов и газет. – Ты уж извини, Витек, но о твоем дне рождения я узнал позже других и с подарком не успел. Но и сейчас не с пустыми руками. Я тут попросил девочек нашей канцелярии разыскать журнальчики с твоими изображениями. Вот, полюбуйся! – сказал Лучинецкий, передавая журналы Сенчукову.

Мельком глянув, Витек ответно благодарил генерала, терпеливо ожидая, когда тот освободит, наконец, от медвежьего рукопожатия его единственную уцелевшую конечность.

Более внимательно свои подарки и прежде всего фотопортреты Сенчуков рассмотрел, уже добравшись ближе к вечеру до своей «плацкарты». В одних журналах он в старенькой коляске, позади которой маячило лицо Светланы, смотрел прямо с обложки, в других его портрет прятался в гуще глянцевых страниц.

По большей части фотографии сопровождались короткими биографическими справками с указанием даты, места рождения и постоянного проживания. Иногда сами они служили иллюстрацией к очерковой зарисовке или интервью с ним. В одних случаях честно указывалось, что пострадал герой снимка от прилета вражеского снаряда с его территории. В других досужие журналисты либо из собственного пальца, либо из воздуха окружающего высасывали красивые легенды о героическом юноше, который не то командира от мины спас, собой заслонив, не то во время штурма первым ворвался в опорный пункт врага, где был сражен разорвавшейся рядом гранатой.

Читая эти небылицы, Витек кипел от негодования. Честный по натуре и сам не умевший лгать, он и чужое вранье не жаловал, тем более если оно касалось непосредственно его самого.

И уж совсем дурно Витьку́ становилось при виде собственных фотоизображений. С журнального глянца на него взирали безобразные чудища и жуткие монстры из фильмов ужасов. Так, по крайней мере, ему казалось.

Впрочем, не ему одному. Иваныч, глянув мимоходом на разбросанные по койке Сенчукова журналы, даже отшатнулся, возмущенно воскликнув:

– Ну, журналюги, ну, папарацци поганые! Все что угодно готовы испохабить за ради жареной сенсации, нормального человека в урода превратить!

Иваныч в сердцах даже плюнул себе под ноги, хотя обычно за чистотой в палате следил строго и подобных выходок не позволял никому.

А Витек немедленно спрятал подальше от посторонних глаз журналы со своими изображениями.

Была, однако, фотография, снятая в финале той памятной встречи с командующим, которая Сенчукову очень понравилась и которую он выделил среди других. Собственно, было их две. Одна общая, групповая, где Витька́ и разглядеть трудно, а на другой, сделанной по желанию командующего, генерал-полковник стоит рядом с коляской Витька́ и, тепло улыбаясь, ерошит ему волосы. Обнаружил ее Витек в военном ведомственном журнале то ли «Воин России», то ли «Защитник Отечества» в «подарочном наборе» Лучинецкого.

Позже Сенчуков узнает, что фотография разошлась по интернету, имела массу просмотров, обросла «лайками» и даже, говорят, публиковалась в ряде зарубежных изданий. А пока, разглядывая ее, разительно непохожую на остальные его журналистские фотопортреты, Витек искренне радовался, что она такая есть. И хотелось ему, чтобы каким-то образом попалась она на глаза отца, чтобы он тоже смог порадоваться за сына. И сомневался, что это возможно. Если только не вмешается счастливый случай!..

Понравились Сенчукову и другие подарки.

Связанные Светланой специально для него (так во всяком случае юному Витьку-Ромео, влюбленному во взрослую красавицу Светлану-Беатриче, тщеславно мнилось) шарфик и шапочка – само собой! В них Витек чувствовал живительное тепло дамы своего сердца; от них исходил ее тонкий сладковатый аромат парфюма, мешавшийся с неистребимыми больничными запахами.

Коллективный подарок сопалатников и примкнувшего к ним Реутова Витьку тоже пришелся очень по душе. И самые последние новости со всего света на любой волне можно было услышать, и музыку разных народов, и шансон, который так любил слушать отец и вослед ему полюбил Витек. Да много чего было заключено в этой небольшой пластиковой коричневой коробочке с тумблером посередине и клавишами-переключателями по низу.

Сопалатникам подаренный ими Витьку приемник тоже нравился, и они то и дело просили Сенчукова дать его им послушать. Витек не отказывал. Обостренным собственническим инстинктом, а тем более жадностью он никогда не отличался, с друзьями-товарищами всегда всем готов был поделиться, поэтому приемник вскоре превратился как бы в общественное достояние палаты № 308: кочуя по кругу с тумбочки на тумбочку, он возвращался ненадолго владельцу, а вскоре отправлялся на следующий круг. Витек радовался, когда приходила его очередь. Так, наверное, радуется каждый член большой семьи, когда настает его черед завладеть на время всеми любимой в семье вещью.

А именно такой, обретаемой взамен потерянной, семейной обителью становилась за время пребывания в госпитале для Сенчукова палата № 308. С каждым днем все эти тертые войной мужики, прошедшие сквозь ее жестокий огонь, становились Витьку ближе и дороже. Взаимно относились к нему и сопалатники, с братской любовью опекавшие и оберегавшие «младшенького».

Да, по сути, это и была семья – больничная, госпитальная, где в глазах Витька́ Говоров был ее главой, как отец Витька́, а Яресько с Чумичевым – старшими братьями. Ну, а Светлана стала ему и мамой, и сестрой, и нянькой, и много кем еще. Только что не женой. В мечтах своих возносился он и к этому заветному желанию, хотя в глубине души понимал, что оно, скорее всего, недостижимо.

Весь предновогодний день население госпиталя пребывало в состоянии бестолковой суеты. У большинства медперсонала, как у школьников и большинства трудящихся страны, начались зимние «каникулы». Остались на своих боевых постах только разного рода дежурные: врачи, медсестры, нянечки, «кормильцы» из пищеблока, технический персонал, охрана, ответственные за пожарную безопасность…

Среди дежурного медперсонала оказались и Реутов с Любимцевой.

– А ты, Сергей Александрович, что не дома, – удивился Говоров, – длинные ж выходные начались?

– Дежурю.

– Не повезло тебе. Новогоднюю ночь придется на работе проводить, – посочувствовал Говоров.

– А чем дома лучше? – возразил Реутов. – Одному шампанским давиться и воздух от скуки пинать?

– Как одному? – удивился Говоров. – У тебя ж вроде кто-то был, и даже как бы виды имелись…

– Имелись, Иваныч, да только