Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

говорить нет. Один из кубанских врачей, психотерапевт, кажется, посоветовал стихи известных поэтов читать. Сказал, что может помочь. А я ж не помню ничего. Попросил соседа по палате принести из библиотеки пару книжек. Принес Есенина и Блока. Стал читать вслух, когда никого в палате не было. И, знаешь, обычная нормальная речь стала возвращаться.

– Так и я из-за контузии к чтению пристрастился, – признался Сенчуков и рассказал свою историю.

– И кто из поэтов тебе больше всего на душу лег?

– Да многие… Но Александр Блок особенно.

– Что-нибудь его помнишь?

– А как же!

И Сенчуков начал читать:

О подвигах, о доблести, о славе

Я забывал на горестной земле,

Когда твое лицо в простой оправе

Передо мной стояло на столе…

Волченков слушал с печальным вниманием, а когда Витек закончил, растроганно сказал:

– Я тоже очень люблю это стихотворение. А читаешь ты замечательно! Душой и сердцем! Каждое слово чувствуешь. Ощущение такое, будто безответно влюбленный человек в твоем лице о своей неразделенной любви рассказывает.

Витек лишь вздохнул.

– Знаешь, я сразу почувствовал в тебе поэтическую душу, – оживился Волченков.

– Но я не пишу стихов!

– Так это и необязательно. Главное, что ты обладаешь хорошим поэтическим слухом. Вспомнил сейчас строки из стихотворения поэтессы Елизаветы Стюарт: «Имеющий уши – да слышит, имеющий душу – да чует». И подумал, так ведь они и про тебя тоже.

– Ой, хватит уж про меня! – взмолился вконец смущенный Витек и попросил: – Лучше про Вергилия закончи?

– Ах, да! – спохватился Волченков. – Ну, в общем, так с помощью стихов речь ко мне вернулась. А когда вернулась, я вспомнил, что и сам я раньше, чуть ли не со школы что-то пытался сочинять. Не придавал, правда, особого значения. И, чем просто валяться на больничной койке, решил эти попытки продолжить. Написал стихов штук несколько о военных наших буднях. Психотерапевту показал. Ему понравились. «Ты прямо как Вергилий!» – сказал. Не Пушкин, там, или Лермонтов, а именно Вергилий. С иронией, наверное, сказал, пошутил. Однако с его легкой руки пошло: Вергилий да Вергилий. А дальше стали, как и ты, за позывной принимать. Я не разубеждал. Мне и самому Вергилий больше нравится. А мой официальный позывной с первых дней на СВО – Волчок. По ассоциации с фамилией – Волченков.

– А что ты психотерапевту читал?

– О том, как меня ранило и как в госпиталь попал. Об этом я тебе уже рассказывал. А в балладе «Возвращение» попытался то же самое передать поэтическим языком. Почему «Возвращение», сейчас поймешь.

Волченков помолчал несколько секунд, сосредоточиваясь, и хрипловатым, чуть надтреснутым голосом начал:

Возвращаюсь из небытия.

Чей-то крик зовет меня с надрывом.

Погребенный, оглушенный взрывом,

Звал кого-то, может быть, и я.

Возвращаюсь из небытия.

Высоко до неба полетел.

Вихром пепла, в круговерти сажи

На земле в кровавом камуфляже

Командир среди фрагментов тел,

Высоко я в небо полетел.

Жизнь вернулась всполохом огня.

Завертелись в сумасшедшем танце

Молний шаровые протуберанцы.

…На земле молились за меня.

Жизнь вернулась всполохом огня.

Я себя увидел с потолка.

И врачей встревоженные лица.

Приказали снова сердцу биться:

«Возвращайся, воин ЧВК».

Но себя я видел с потолка.

В госпитале свой особый звук.

Сон, как стон, а скрипы – это хрипы.

Дышится прерывисто, со всхлипом,

Булькает вода из чьих-то рук.

В госпитале свой особый звук.

В госпитале свой особый свет.

Запах тошнотворно-сладковатый.

Вот опять вгрызается в солдата

Боль-фантом в ногах, которых нет.

В госпитале свой и звук, и свет.

Выплывает свет из темноты.

Белые палаты, как сугробы,

И меня, дрожащего, в ознобе,

Пеленают в белые бинты.

Белый свет плывет из темноты.

Раненые пасынки войны…

Тонкими от боли голосами,

Спящие, вы жалуетесь маме —

Мальчики, ребята, пацаны,

Раненые пасынки войны[13].

– Здорово! – воскликнул Сенчуков, не дожидаясь, пока Волченков попросит высказать свое мнение. – Как про меня все написано. Почти один в один. Только тебя – мина отметила, а меня – снаряд. И ситуации разные.

– Да что это я все о себе и о себе? – встрепенулся Волченков. – Теперь давай о тебе…

– А что я? – вздохнул Витек. – Ты, Вергилий, свои увечья получил, героически сражаясь в смертельном бою, а я под «три топора»[14] попал по нелепой случайности.

– С этого места, пожалуйста, подробней!

И Сенчуков очередной раз поведал историю своей инвалидности, посетовав на вопиющую несправедливость случившегося.

– А войны, Витек, даже самые освободительные, оборонительные, патриотические, демократические, отстаивающие мир во всем мире и светлые идеалы, практически никогда не бывали до конца справедливыми, – выслушав, хмуро сказал Волченков. – Тем более что саму справедливость понимают и трактуют тоже по-разному. Обидно, конечно, попасть под раздачу просто потому, что в ненужное время в ненужном месте оказался. На мой взгляд, в том и заключается самая большая подлость войны, что она, походя, может убить, покалечить, изуродовать морально или физически даже совершенно далеких от нее мирных людей, имевших несчастье попасть в зону ее кровавого притяжения.

– И обиднее всего, Вергилий, что я еще ничего не успел в жизни сделать, кем-то стать, даже солдатом, чтоб «за лентой» хотя бы разок в бою себя испытать! И вот когда я теперь такой, «топорами» гаубицей обрубленный на каждый «топор» по конечности, кто мне скажет, как дальше жить и зачем? Кого ни спрашивал, не дают ответа толкового. Все вокруг да около.

– Это потому что с нашим братом, ампутированным, все, Витек, непросто и очень индивидуально. А уж с твоим уникальным случаем тем более… Думаю, тут и опытные врачи будут в большом затруднении.

– Знаю, спрашивал.

– У меня тоже однозначного ответа на твой вопрос нет. Давай думать об этом вместе.

– Вот-вот, и Элеонора Викентьевна, психолог наш госпитальный, когда я спросил ее, как мне такому жить дальше, сказала то же самое: «Давай думать вместе. Такие проблемы с кондачка не решаются».

– И она права. Проблема-то многогранная, поэтому и решать ее надо не в одиночку, а сообща и комплексно. По поводу же «ничего не успел» я вот что, Витек, подумал: а может быть, оно в данном случае и к лучшему, что не успел. С чистого листа начинать легче.