Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

Отстраняя Шмакова, Иволгин сел за стол. — Поляки умные люди. — Он не стал рассказывать, какой просьбой его слушатели встретили Анохина у штаба, но, вспомнив о том разговоре, продолжал, задумчиво водя по столу ложкой: — Мне уже поляки, братцы, чем-то сродни, хотя родились они под другой звездой. Тем, наверное, что и они по натуре люди мирные. Сташинский говорит, он от природы человек не кровожадный. Гитлеровцы обращались с ним, как с рабом, намеревались стереть с лица земли Варшаву, и сами виноваты в том, что его расплата с ними будет жестокой. У поляков, как и у нас, велик счет мерзостям гитлеровцев. — Иволгин помолчал. — Они, понятно, спешат, торопятся в бой. И это меня, братцы, признаюсь, пугает. За десять дней можно восстановить утраченные летные навыки. Научиться воздушной стрельбе. Но заострить то, что мы называем шестым чувством, определяющим верные действия летчика в любой обстановке, — этого, мне кажется, за такой короткий срок сделать невозможно.

Подняв голову, Иволгин откинул упавшие на глаза реденькие волосы.

— А они и слушать не желают: «Почему не можно, пан, инструктор? Да поможет нам матка боска».

Здесь Иволгин придвинул к себе тарелку и начал быстро есть.

— А вообще как они, Толя? — участливо спросил Иволгина уже на улице кто-то из инструкторов. — Соображают?

— Об этом говорить рано. Но парни мировые. Завтра планирую выпустить самостоятельно. Тогда и увидим.

Со стороны гор наплывала темень — плотная, сырая. Она выхолаживала нагретую солнцем землю и окутывала таинственностью все выстроенное в степи человеком…

— Ребята, зайдем? — остановился Иволгин, увидев свет в окне у поляков. — Познакомлю. Они еще не спят. Наверно, готовятся.

— Вот и пусть готовятся, — сонно буркнул Шмаков. — Не в моем характере являться в гости не по-русски.

— Ты о чем? — не понял Иволгин.

— Как о чем? О ней же. Идя в гости к иностранцам, нужно брать с собой и ее. И не одну. Для такого знакомства принять по сотушке — все равно, что не принимать вовсе.

— В другой раз по сотушке, — рассмеялся Иволгин. — Зайдем, ребята. Поручникам тоже завтра рано подыматься. Зайдем на минутку. Побратаемся.

Постучав, Иволгин толкнул дверь и остановился. Поляки молились. На стене, против входа, висела маленькая, с ладонь, икона.

Похоже, полякам пришла в голову мысль помолиться, уже когда они лежали в постелях. Поручннк Сташинский стоял босой, в трусах. Все трое, увидев на пороге Иволгина, растерянно переглянулись. Потом Сташинский снял с гвоздя икону и поспешил спрятать ее, а Огинский, расставив руки, кинулся к двери:

— Прошу! Прошу!

Шмаков, переступая порог, рассерженно шепнул Иволгину:

— Вот ты действительно олень. Приперся. — И начал извиняться перед поляками за позднее вторжение.

Никто из инструкторов не подал виду, что видел икону и то, как польские офицеры молились. А на Иволгина гораздо сильнее подействовали и на всю жизнь запомнились багровые, цвета запекшейся крови полосы на спине Сташинского. Эти полосы — грубую печать неволи — он видел, когда поручник прятал «Матку боску».

«В концлагерях исполосовали человека, гады. Нетрудно догадаться, о чем просил поручник матерь божью. Только это он напрасно».

Не ввязываясь в разговор офицеров, начатый Шмаковым, Иволгин про себя улыбался: русские и поляки смешно коверкали слова родной речи.

Шмаков, не отличавшийся сильным голосом, то и дело поднимал высоко ладони:

— Тихо, славяне. Тихо. Дайте же и мне сказать.

Порой за бойкой разноголосицей Иволгин не улавливал гула ночных стартов самолетов.

Говорили о скором конце войны и возвращении домой, к себе на родину. Подхватывая тонкими пальцами свои белые, свисавшие на уши волосы, Огинский, равно как и Шмаков, всех перебивая, возбужденно вскрикивал, непонятно за что благодаря незваных гостей:

— Товарищи, дзенькую!

Иволгин, втискиваясь в середину плотного круга офицеров, начал прощаться с поручниками:

— До утра! Всем нам завтра рано подниматься.

Шмаков на пороге оглянулся:

— Поладим. Поладим, славяне!

Возле инструкторской землянки он остановил Иволгина:

— Хватит им десять дней, Толя.

— Я думаю… Ты видел спину Сташинского?

— Да-а, — Шмаков скрипнул зубами. — Сташинскому недели оттренироваться хватит. А после он с завязанными глазами найдет, в кого ему стрелять. — Закурив, Шмаков подумал вслух с улыбкой: — А матерь божья у них что надо, на Брагину смахивает. Такой и я бы помолился.

— Не кощунствуй, Мишка.

— Это ты насчет кого?

— Брагиной, понятно.

— Влюбился?

— Да.

— Не вовремя, Иволга. Вообще-то она ничего, Натка. Но ты не вздумай жениться. Тогда война еще долго не кончится. — И Шмаков, смеясь, обнял Иволгина за шею. — Пошли, жених, спать. Тебе нужно вздремнуть хоть часок. Анохин неспроста решил проверить у тебя технику пилотирования ночью. Слетаешь отлично в потемках — поможешь этим Анохину объяснить, кому нужно, почему он не снял тебя, оставил при иностранцах. Соображаешь?

— Не первый год в авиации. Все-таки толковый Анохин начальник. Такого грех не понять. Тем более что мы не дрова — людей возим…

Сделав заявку дежурному по гарнизону — разбудить его в 23.30, Иволгин не раздеваясь упал на нары. Но минут через пятнадцать, когда уже похрапывал Шмаков, он бесшумно соскользнул па пол, прихватил шлемофон, на всякий случай, чтобы за ним не возвращаться, и направился к землянке Борщевой, зная: Борщевой сейчас дома нет, она на полетах, а Ната, возможно, еще не спит.

Ната еще и не думала ложиться. Этот весенний вечер выдался удивительно теплым. В воздухе было тихо, и пахло редкостно для последних дней марта — свеже-талым снегом.

Иволгин нашел Нату на крыше землянки. Она сидела возле дымовой трубы, обхватив руками колени, и неподвижно смотрела на то, как из-за горы крадучись выползла молодая луна.

Ната не удивилась появлению Иволгина. Она словно ждала его. И потому, как только он приблизился — повела головой вправо: устраивайся, мол.

Иволгин сел по другую сторону тонкой жестяной трубы.

Земля на крыше просохла раньше, чем в степи, и покрылась густой, уже высокой травой.

Ната молча взяла у Иволгина шлемофон и, напяливая на свою голову, тихо спросила:

— Толя! Что такое угол атаки? Много раз я тут слышала: угол атаки, угол атаки. И что угол атаки какой-то особенный, будто и Самсонова погубил. Что эго такое?

— Тебе популярно или по науке?

— Все равно. Как не лень.

Иволгин быстро привстал.

— Почему ты такая?

— Какая?

— Ко всему равнодушная. Спрашиваешь, а самой все равно.

— Давай не отвлекайся…

— Угол атаки, — начал громко Иволгин, — это угол, заключенный между хордой крыла и линией набегающего потока воздуха. Он может быть положительным, отрицательным и критическим. Критический и есть «особенный», как ты говоришь.

Ната, легко толкнув его, приставила к губам палец.

— Не ори. Детей разбудишь. Через трубу все слышно.