Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

— Полина! Ты, случаем, не знаешь, почему и куда собирается уезжать твоя квартирантка?

— Первый раз такое слышу, — подняла Борщева от стола голову и тут же наклонила снова. — Кстати, Толя, ты моей квартирантке нравишься, — продолжала Борщева между делом. — Она все о тебе — славный парень, хороший парень. Ну и вкус…

Иволгин притих, слушал, затая дыхание, а Борщева, косясь на него исподлобья, все подливала в огонь масла.

— Ну и вкус у Наты. Что у тебя теперь хорошего? Говорила: женись, пока хоть губы целы. А теперь и на нижней губе шрам. Не зря тебя Занина бросила… Не смотри на меня, пожалуйста, жалостливо. Сватать за тебя Натку не стану. Иди обедай да ложись отдыхать. Тебе ночью летать. Хотя нет. Подожди, подожди. И у меня теперь есть к тебе разговор. Думала потом. Но уж лучше сейчас…

Борщева подвинулась, освобождая место на скамейке рядом с собой.

— Садись, Иволгин.

По тону, каким она вдруг заговорила, Иволгин догадался, о чем сейчас пойдет речь. Он покорно сел, но не рядом — на самый кончик скамейки, протянувшейся во всю длину большого канцелярского стола.

— Слушаю.

— Помнишь, я на тебя ополчилась за пропаганду стажировочной хроники?

— Помню, Полина. И догадываюсь почему. Потеряла мужа и всех стало жалко.

— Молодец. Соображаешь. — Борщева оставила работу и, прислонясь к стене, сложила на груди руки. — Не совсем верно, но в общем-то да, так.

— Ну а если даже разбираться в общем, — живо подхватил Иволгин, — не ты ли когда-то сказала: за высоту надо платить?

— Верно. Надо, Иволгин. Только не обязательно жизнью… Все верно! И то, что ты с душой тянешь васюковскую линию, и то, что не щадя живота своего вгоняешь в пот на каруселях курсантов, и то, что ты сегодня отличился, спас поляка.

— Едва-едва… — вставил Иволгин, и его зеленоватые глаза горделиво засветились.

Борщева посмотрела в эти его торжествующие глаза с сожалением, несколько минут сидела молча, задумчиво шевеля губами.

— Не пойму я, Иволгин, тебя, — сказала она с холодной размеренностью. — Честно, не пойму. Не то ты еще, извини, глуп, хотя и прошел солидную муштровку у жизни, не то, прощенный за многие грехи молодости, возгордился, возомнил себя… Посиди спокойно, не дергайся, — заметив, как Иволгин нетерпеливо заерзал, вспыхнула Борщева. — Хочу сказать тебе всю правду: Костя скоро увезет меня от вас — это точно. Хочу оставить тебе на память все, что о тебе думаю. Ведь лучше меня никто тебя не знает, Иволгин. Мы с тобой не один пуд пшенки съели в проклятой богом долине. И кроме меня, никто тебе этого не скажет. Мне, летчику в юбке, самой природой дано перемывать вас, мужчин, по косточкам и все чувствовать тоньше. Так что, пожалуйста, не дергайся. Спокойно послушай. Хвалиться-то тебе, Иволгин, еще особенно и нечем. То, что ты свято выполняешь завещание Васюкова, не учишь курсантов быть мокрыми курицами, то, что вот сегодня вытащил сухим из воды поляка, — все это обыденное для психически нормального человека и уважающего себя летуна. Дело его долга, чести, разумеется, и совести. И в том нет никаких твоих особых заслуг ни перед народом, ни перед авиацией. Да, да, не дергайся… Я бы, товарищ младший лейтенант, сама твой портрет втиснула в золотую рамку и повесила, ну если не у нас в штабе, то над своей кроватью обязательно. Пусть бы и ревновал Костя. Я бы тебя прославляла на всех перекрестках, если бы при всем том, при твоем стремлении быть в делах наших человеком незаурядным, если бы при всем том у тебя не погиб Самсонов, не взлетела сама рулежка.

— Но!.. — вскрикнул Иволгин, придвигаясь к Борщевой.

Она остановила его взмахом рук и снова сложила их на груди.

— Потерпи. Я еще не закончила… Ты вот, к примеру, прокатил поляка в рулежке и, наверно, считаешь, совершил великое. Ворвался ко мне сейчас с таким видом, словно тебе уже по меньшей мере пообещали Золотую Звезду. А тебя за такое, честно, следует высечь хорошей плетью… Теперь давай свое «но».

— Жестоко, Полина! — голос у Иволгина дрогнул. — Кто мог предвидеть, что этот чертов шарнир даст трещину. Притом ведь рулежке — в обед сто лет. С нее песок сыплется.

— Согласна. Тем более! Обязан был предвидеть и принять меры безопасности на тот случай, если деду вздумается самому подняться в воздух.

— Ну ты даешь! — с нехорошим смешком вставил Иволгин. — Травишь, будто сама никогда от земли не отрывалась.

— Осторожней на поворотах, Иволгин, — сурово сдвинула брови Борщева. — Я с тобой сейчас разговариваю не как Полина, а как командир твой. Не сумел предотвратить ЧП, то и кичиться нечем. Все последующее было уже обыденным. Кстати, ты ведь спасал и свою шкуру. Скажи, что нет?

Низко склонясь, Иволгин глядел в пол, планшет зажал в коленях, а шлемофон перекидывал из руки в руку.

Борщева, не замечая этого, внезапно весело улыбнулась.

— А вообще здорово у тебя получилось, Толя. Здорово ты оторвал от земли гроб и пронесся на нем, как та баба-яга на метле. Я бы, наверно, не сумела. Ну иди, герой. Полетишь на поверку с Анохиным — не усни. Он сонных не любит.

Иволгин хотя и выслушал Борщеву скрепя сердце, все-таки не мог не согласиться с ее доводами.

«Пожалуй, точно, — задумался он уходя, — главное в нашей работе — предугадать, предупредить возможные случаи. Остальное — благополучная посадка или удачный вынужденный прыжок с парашютом, пусть даже они и зачтутся летчику в графу заслуг, — это уже обыденное дело».

Несмотря на то, что уходил Иволгин от Борщевой, чувствуя себя будто выпоротым плетью, он, однако, не забыл и ее побасенок насчет Наты. Поверить он не мог, чтобы Ната открыто его нахваливала. Характер не такой. Ну, а что из того следует, если Ната и сказала Борщевой: «Славный парень, хороший парень». Да, ничего не следует. Ната и о других летчиках могла так сказать. И чего он, собственно, разволновался? Вот пойдет к Нате и скажет: «Не уезжай. И давай хоть раз поговорим по-человечески. Люблю я тебя, скажу, поняла? Давай поженимся. Самолетный ящик под жилье нам вряд ли дадут. Но своя землянка будет…»

В столовой Иволгина окружили друзья. Первым руку ему пожал Шмаков.

— С днем рождения, Иволга. — Он чмокнул того в лоб. — Видел твой полет в гробу. Красота! Везет панам. Дух захватывало. Я, было, шлемофон пустил по кругу. Собирать на поминки.

— По ком?

— Не по тебе, разумеется. По нашей дружбе с поляками. Если бы вы ляпнулись, был бы международный скандал.

— Олень ты, Мишка. —