Тайная сила разведки Германии - Евгений Михайлович Гришин

В результате русская армия заплатила неисчислимыми людскими и территориальными потерями за беспечность царя и его ближайшего окружения, которая фактически граничила с государственной изменой. Слово «измена» все громче звучало в армии, которая роптала, неприязненно отзываясь об императрице и ее немецком окружении.

В рукописи «чудный старец» упоминается вскользь в контексте допроса Николаи в Москве: «В последующие две недели меня допрашивал генерал-майор. Затем меня передали комиссару в чине майора. Потрясенный стоял я с сознанием того, в какой степени удалось пропагандой (через мнимую немецкую разведку, начиная с Распутина, через немецкого происхождения царицу, через высшие правительственные и военные круги — генералиссимуса в первый период мировой войны — Великий князь Николай Николаевич сюда не относится, так как в немецком Генеральном штабе значился он как главный носитель воли войны против Германии) добиться такой ненависти к немцам».

Не подлежит сомнению, что немецкие агенты в окружении императрицы и «святого старца» являлись источником самой достоверной, секретной информации. Спорным остается лишь вопрос: был ли Распутин сознательным шпионом или немцы использовали его «втемную»? После революции было установлено, что секретарь старца Симанович был германским шпионом и русская военная контрразведка знала об этом. Однако ее попытки добиться высылки Симановича из Петрограда и тем самым пресечь его влияние на Распутина не увенчались успехом. В шпионаже в пользу Германии был уличен и личный банкир старца Д. Рубинштейн. «Друг Митя», как его называл Распутин, узнавал через него о настроениях придворных кругов и, опаивая, оказывал на Распутина влияние в нужном для Берлина направлении. Министр внутренних дел А. Н. Хвостов оставил такое мнение о Распутине: «Я прежде не вмешивался вето поведение, но потом убедился, что он принадлежит к международной организации шпионажа, что его окружают лица, которые состоят у нас на учете и которые неизменно являются к нему, как только он вернется из Царского, и подробно у него все выспрашивают».

В «германскую партию» входили знаменитая графина Клейнмихель, бароны тайного общества «Балтикум» Пилляр фон Пиль-хау, Хохен-Остен, Гисберг фон Ромберг. Отметим, что главой «Балтикума» в Берлине являлся личный адъютант кайзера генерал граф Рюдигер фон дер Гольц, в руках которого были сосредоточены многие тайные агентурные связи с Россией.

Бывший следователь по особо важным делам императорской Ставки Владимир Григорьевич Орлов, получив в 1924 г. доступ к германским архивам, установил, что немецким агентом был даже «чиновник особых поручений» при российском министерстве иностранных дел И.Ф. Манасевич-Мануйлов, в платежных документах значившийся под псевдонимом «Сапфир». В окружении царя и руководстве МИД его ценили как исключительно способного агента-вербовщика, направленного для выполнения спецзаданий в Париж. За заслуги на ниве шпионажа «Государь Император соизволил причислить коллежского асессора Ивана Мануйлова к дворянскому сословию и пожаловать оному орден Св. князя Владимира».

Поскольку все эти тайные агенты были близки к царю и царице, то можно представить, какую ценность они имели для германской разведки. Понятно также, почему данные на них держались в строжайшем секрете даже от начальника Вальтера Николаи. В принципе его разведывательная служба не нуждалась в вербовке агентуры в российском высшем свете, где имелась «прогерманская партия». К чему рисковать и вербовать агентуру, тайно встречаться с ней, когда можно напрямую обращаться к влиятельным лицам при дворе с просьбами любого рода? Учитывая тот факт, что говорить о «германском засилье» в высших кругах в те времена считалось «дурным тоном», немецкие разведчики чувствовали себя в России как рыба в воде, приобретая агентуру влияния в интересующих их сферах. Тем более что немцев проживало тогда в России свыше двух миллионов, и многие из них занимали солидные посты в экономике, финансах, в армии: «Очевидно, немец, внешний и внутренний, был у нас всесилен, он занимал самые высшие государственные посты, был persona gratissima при дворе, — утверждает в “Записках кавалериста” герой Первой мировой войны А.А. Брусилов. — Кроме того, в Петербурге была могущественная русско-немецкая партия, требовавшая во что бы то ни стало, ценою каких бы то ни было унижений крепкого союза с Германией, которая демонстративно в то время плевала на нас… Во всей необозримой России, а не только в Петербурге немцы царили во всех отраслях народной жизни».

Важнейшим итогом первого года войны стал очевидный факт: Германия вынуждена вести борьбу на два фронта в тисках блокады. Это обстоятельство обострило разногласия в Генштабе между Фалькенгайном и Гинденбургом — Людендорфом, которые настаивали на продолжении мощного наступления на Востоке с целью разгрома России или принуждения ее к миру. Фалькенгайн считал, что поражение России недостижимо из-за огромных размеров ее территории. К тому же оно невыгодно Германии по политическим соображениям, так как царский режим не перенесет нового, после Русско-японской войны, поражения и падет. В России может произойти революция, а это еще больше усложнит положение императорской Германии. Однако эти разумные доводы начальника Генштаба не были приняты во внимание.

Когда поздним августовским вечером 1915 г. Николаи прибыл в Генштаб для доклада, Фалькенгайн встретил его, сидя в кресле с сигарой во рту. Поблагодарив, как обычно, начальника разведки за информацию, генерал неожиданно произнес: «В дальнейшем Вы будете получать указания от Людендорфа (заместитель начальника штаба Восточного фронта. — Е.Г.). Я боюсь, что теперь война приведет к революции». Его слова окажутся пророческими, но полный смысл сказанного Фалькенгайном стал ясен Николаи, когда Гинденбург, прибыв в Ставку, сообщил начальникам отделов Генштаба, что теперь он является их шефом.

Так Николаи обрел третьего начальника за время пребывания руководителем разведывательного отдела III Б Генштаба. Умение устанавливать ровные отношения с начальниками и подчиненными помогло ему и здесь довольно быстро наладить доверительный контакт с новыми командующими армии. «По отношению к прямому солдату Людендорфу я нес большую ответственность, когда приводил к нему одного из моих гостей (имеется в виду агента. — Е.Г.). Старому фельдмаршалу Гинденбургу это было неприятно, — отмечает он в рукописи. — Людей, которые хотели на прием к обоим, я часто держал вдали. Пришло также “время памятных письменностей”, как я их называл, которые присылались начальнику Генерального штаба и которые, как вероятно предполагали отправители, начальник Генштаба имел время читать, но которые направлялись мне. Таким образом, у меня образовался богатый, в данный период ценный источник для моего доклада, довольно краткого, охватывающего только важнейшее. Мои доклады делались нерегулярно (приблизительно каждые 2 недели), они всегда приветствовались и принимались с благодарностью. Само собой разумеется, что Фалькенгайн, а потом Гинденбург — Людендорф часто вызывали меня к себе по срочным делам. Я оберегал их от всякой нагрузки в моей отрасли работы».

Позиции Вальтера Николаи как начальника военной разведки и при новых начальниках Генштаба оставались прочными. Он