8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли

Так близко к тридцать восьмой параллели, что в ясный безветренный день даже было слышно северокорейскую радиопропаганду — мы с Ёном часто пародировали этот странный, жеманный, истерический голос. Ён сказал, что близ Пханмунджома у реки Имджинган есть тайный ёлмок — узкая стремнина, такая мелкая, что ее мог перейти даже ребенок. А дальше только пара солдат — и DMZ, то есть демилитаризованная зона, возбужденно объяснял Ён. Он вечно зазывал в тайную экспедицию в Северную Корею. Я всегда соглашался, отлично зная, что это из тех планов, которые строишь, но никогда не выполняешь. Имджинган в любом случае была для нас всем: в ней мы плавали лето напролет, в ней отъедались илистой рыбой и лягушками. Осенью мы шныряли в высокой серебристой траве, захватившей весь берег и местами доходившей нам до подбородка с щекочущей надеждой застать там Призрак Девственницы. Мать много раз наказывала держаться подальше от берега, предупреждала, что после ливней можно наткнуться на старые мины, оставшиеся от янки, но меня это никогда не останавливало. Я был в том возрасте, когда твердое «нет» порождает только любопытное «да».

Ён любил делать вид, будто знает о Призраке Девственницы больше всех. Однажды, листая зачитанный «Плейбой» брата, он вдруг заявил, что-де ему известно, откуда она взялась.

— Я на днях слышал, что на самом деле она из Красного дома в Мунсане, рядом с военной базой янки. Ее туда продали в детстве, и несколько лет назад она сбежала. С тех пор скитается по стране и прикидывается сумасшедшей — ну знаешь, чтобы ее обратно не затащили. — Ён заявил это с бесстрастной искренностью, и я чуть было не поверил.

— Ни хрена! Эта сучка не из какого не Красного дома! — возразил его брат.

Ван сказал, что, будучи вторым по важности посетителем после янки, уже спрашивал пожилую хозяйку Красного дома. Она ответила, что под ее началом оттуда не выбралась еще ни одна девушка, если только им не везло выйти замуж за американского солдата, чтобы переехать жить в США.

— А значит, эта киска еще свежая! — закончил Ван, причмокивая губами.

Они с Ёном гадко рассмеялись, будто мелкие злодеи из американских комиксов, и тогда я впервые почувствовал презрение к лучшему другу.

Вне зависимости от моего отношения к Ёну я всегда ненавидел его старшего брата. Ненавидел его лицо хорька с острым подбородком и узким свернутым носом, ненавидел, что от него всегда несет соджу[5] и неприятностями. Типичный кошмар любого родителя: сквернослов, головорез, прожигавший дни за тем, что хлестал дешевый ром, курил траву и водился с бесславными «принцессами» янки. Я никогда не видел его за работой и часто гадал, откуда у него берутся деньги, которые он спускает на выпивку и Красный дом. Но когда я спрашивал Ёна, он прикусывал язык и отмалчивался.

Вскоре я узнал правду от своего отца.

В тот день лил дождь. Отец припозднился, вошел, испуская кислый аромат перебродившего макколли[6] и рвоты. Не говоря ни слова, он выволок меня во двор, включил тусклую ночную лампу под крышей и принялся осыпать тумаками по ушам, шее, груди, коленям. Моя младшая сестра, забыв о сне, забилась в темный угол, нервно обхватив босые холодные ноги и молча наблюдая. Мы с ней уже знали, как себя вести: не кричать, не плакать.

— Я же предупреждал, говнюк, что сверну тебе хренову шею, если еще раз поймаю с этим сбежавшим из цирка уродцем! — орал отец.

Опыт приучил нас терпеть, закрыв рот и разум, пока его гнев не иссякнет. Обычно все прекращалось, когда я уже начинал выглядеть как проигравший боксер, истекая кровью по меньшей мере в двух местах.

Отец работал на американской военной базе. Там его называли управляющим по отходам, потому что заведовал он мусором. Работа мечты: полный доступ к тому американскому парадоксальному парадизу, что они звали хламом, а для нас был сокровищем. Все, что мы находили, обретало в наших отощавших руках новую цель. Их плавильный котел кухонных отбросов, который они называли свиной похлебкой, был нашим лучшим источником белка и кальция; затем объедки колбасы; мальвовые ошметки ветчины «Спам», — как говорила моя мама, смотреть страшно, зато есть вкусно; говяжьи кости, на чьих изгибах еще оставалось сочное мясо, — мать варила из них густой бульон комтан, чтобы наши кости были такими же стальными, как у плечистых янки. Их поношенная военная форма, перекрашенная в черный, стала нашей школьной, и толстые шерстяные подкладки спасали от сильного зимнего ветра с севера. Их зачитанные комиксы «Супермен» и «Бэтмен» стали нашими библиями: непонятные тексты переводились в выдуманные истории на ночь, которые я рассказывал младшей сестре, вызывая у нее глубокий удовлетворенный вздох перед сном. Короче говоря, мы выросли на американском соре.

А работой старшего брата Ёна было этот сор воровать. Начал он, говорят, с того, что лазил на свалку, где работал мой отец, и таскал оттуда объедки и тряпки. Со временем он дорос до более рискованной версии грабежа: сколотив банду из других безработных разгильдяев, он воровал оружие. Когда военный грузовик с припасами замедлялся на крутом серпантине в горах Кымпари, Ван заскакивал в кузов, словно призрачная обезьяна; пока его помощник отвлекал водителя впереди, Ван сбрасывал как можно больше оружия остальным, поджидавшим у грузовика. Когда водитель чуял подвох и спешил назад, ушлые грабители уже рассеивались в зарослях долины Кымпари, которую знали как свои пять пальцев.

А что Вану прибыль, то моему отцу — потери.

Отец тоже не гнушался воровством американской машинерии. Каждые четыре месяца он будил меня среди ночи и гнал помогать ему рыть яму за нашим туалетом, где мы закапывали большие мешки с холодным металлом. Далее всегда следовал внезапный визит людей в форме, которые обшаривали каждый закоулок нашего нищего дома. Поэтому, когда отец пригрозил сдать Вана, Ван пригрозил ему в ответ, насмешливо щерясь с намеком на грязную работенку, которой мы тайком занимались за туалетом.

Наверное, оскорблениями и побоями отец хотел меня научить: наша жизнь у границы Северной Кореи — это игра с нулевой суммой: бесконечное сражение, где либо побеждаешь ты, либо победят тебя; либо воруешь ты, либо украдут у тебя.

Скоро мальчишки перестали называть ее Призраком Девственницы: они решили, что это слишком обычно для такого сюрреалистического явления, и перешли на Ядада. Хотелось придумать свое имя, собственного изобретения, которое уже ни с чем не спутают.

«Ядададада» — так она кричала, когда за ней гнались мальчишки или она — за ними. Первый слог, «Я», она выкрикивала