Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

глаза, и кожа — все у него какого-то одного, едва заметного цвета. Он сел за стол, но сейчас же встал, взял с койки шинель, надел ее и опять сел. В землянке было нетоплено.

— Ну, рассказывайте. Кто вас обидел?

Я почему-то засмеялась.

— Никто меня не обидел. А вы и обиды разбираете?

— Конечно, нет. Но ко мне частенько приходят с этим, думают, что я на все руки мастер.

— Меня, впрочем, и обидели тоже… Но вопрос куда серьезнее… Скажите, есть в штабе фронта военюрист первого ранга старший следователь Андрей Гафизович Исматулин?

Он нахмурился, в упор посмотрел на меня и ничего не ответил.

— Есть или нет? — опять спросила я.

— Вы мне вопросов не задавайте, — сказал Иванов. — Лучше расскажите… В чем дело?

Я поняла, что с ним нельзя, как с другими. У него такая должность, что спрашивать должен он, а не его посетители. Я рассказала о том, что видела в лесу и в медсанбате. Он ни разу не прервал меня, а потом долго смотрел на маленькое оконце, не задавая никаких вопросов. Наконец, он сказал:

— Вы правы, что заподозрили неладное. Необычное поведение для командира, а?

— Вообще, для советского человека, — добавила я.

— Это-то и странно. Шпионы не любят выделяться, избегают всего необычного.

— Я подумала, что он играет роль важного начальника, образец которого видел в какой-то другой армии.

— Посмотрим. Говорите, толстый, черный, маленький?

— Да-да… Вы его видели?

Он опять не ответил.

— Мне не только любопытно, но даже важно знать, — сказала я, рассердившись, — что вы об этом думаете?.. И даже, что вы собираетесь предпринять… Я хочу быть совершенно уверенной, что к моему заявлению отнеслись серьезно и немедленно приступили к действиям.

Тут он улыбнулся, встал из-за стола, подошел ко мне и протянул руку.

— Спасибо, Наташа, милая…

— Давайте условимся, — сказала я. — Здесь, на фронте, у меня правило: я не позволяю называть меня милой… и всякими такими словами…

— Чудачество!

— Ну, правило такое… Прошу уважать.

— Ладно. Можете спать спокойно. Впрочем… Сегодня, пожалуй, не выспитесь… Я сейчас пойду в медсанбат и хочу взять вас с собой.

— Пожалуйста. Но этот Андрей Гафизович приходит только днем, к обеду… Ему, кажется, тамошние обеды понравились. Если завтра часов в двенадцать…

— Завтра будет поздно.

— Разве?.. Он что-то затевает?

— Не он затевает, а… мм… вообще, другое…

— Ну, и трудно с вами!

— Рядовой Рябинина! Не забывайте, что вы говорите с лейтенантом.

Я вскочила со скамьи и сразу почувствовала жар в лице — от стыда и досады. Это все моя гражданская привычка — так разговаривать. И нужно еще сказать, что Филатов и Роксанов меня разбаловали — они мне многое позволяют, чего совершенно нельзя позволять.

— Признаю себя виноватой, товарищ лейтенант.

— Ну, ладно… — он поежился в шинели, потом открыл ящик стола, вынул оттуда бумажный пакетик и протянул мне.

— Конфеты. Мне мама прислала. У вас нет такого правила, что конфеты — нельзя?

— Такого нет, — сказала я и взяла конфету. Она была, очень хорошая, шоколадная. Лейтенант опять сел. На лбу лейтенанта появились складки, он что-то обдумывал. Время от времени он протягивал мне конфеты. Мы съели полпакета в полном молчании.

— Мне бы только в одном убедиться, — наконец, сказал он, — в том, что этого раненого — Иванова… Ишь, тезка мой… в том, что его не эвакуируют до завтра.

— Исматулин не даст его эвакуировать, — ответила я.

— Обстановка может измениться в любую минуту. Пойдемте.

— У меня кончается увольнительная.

— Я потом дам вам записку.

Ночь была темная и холодная. Лейтенант Иванов поднял воротник шинели и сгорбился. Видно, он очень зябкий. Мы быстро вышли из леса. Патруль пропустил нас. Ветер сильно шумел и дул прямо в лицо. Лейтенант придерживал рукой концы воротника, закрывая рот, и молчал всю дорогу. Еще у околицы до нас донесся какой-то необыкновенный шум. По улице сновали люди, а двор школы весь был заполнен лошадьми и повозками.

— Что-то здесь предпринимается, — сказала я. — Утром тут было тихо.

— Подождем, посмотрим… — спокойно ответил Иванов.

Мы стали в стороне, наблюдая за происходящим. Шла погрузка. Какая-то девушка в телогрейке и брюках, шевеля электрической «дрыгалкой», то и дело освещала тетрадку, которую держала в руках. Повидимому, это был список.

— Повозка номер восемь, — кричала девушка. — Ответственный за восьмой комплект — Сидорова!

— Есть Сидорова! — слышался голос в темноте.

— Грузите ваш комплект!

Бойцы и санитарки выносили из дверей поклажу. Комплекты были очень странные, состоявшие из разнородных вещей. Тут были какие-то ящики, матрацы, костыли, бутыли в плетенках, мягкие тюки, железные печи… Все это ловко и быстро укладывалось на повозки — очевидно, была проведена не одна репетиция.

— Хороший эвакуатор, — одобрительно сказал Иванов.

Я подумала, что это, должно быть, и есть Зоя Молчанова, о которой мне говорил Бородин.

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулась: передо мной стоял ездовой Михайлов. Шинель его была надета внакидку, забинтованная рука висела на перевязи.

— Ой, товарищ Михайлов! И вас потревожили? Уезжаете?

— Нет. В часть выписали.

— Да что вы!.. — удивилась я. — Только положили…

— Санбат, видимо, откатываться будет, и всех раненых — в госпиталя. Ну, я малость пошумел… Не такая у меня рана, чтобы в далекий тыл забираться. Договорились в конце концов… Документа жду.

— Пожалуй, нехорошо, а?.. Вам лечиться надо.

— Свой фельдшер залечит. А я хлеб, сухари развожу… Из того тыла когда еще выберешься…

В это время женский голос стал звать Михайлова.

— Здесь я! — крикнул ездовой.

Сестра в белом халате выбежала из дому и, ежась от холода, подала ему бумаги.

— Вот вам направление, — сказала она. — А это записка фельдшеру — какие вам перевязки делать. Лучше до утра подождите. Еще есть, которые в часть, утром и пойдете.

— Нет, мне тут близко, — сказал Михайлов, пряча здоровой рукой бумаги в карман.

— Попросите врача Бородина выйти ко мне, — сказал сестре Иванов.

Она посмотрела на него с удивлением, ничего не ответила и ушла. Но спустя минуту на крыльце показался Бородин. Он увидел меня, кивнул головой и подошел. Я шепнула ему, кто такой лейтенант Иванов.

— Свертываемся в порядке тревоги, — сказал Бородин. — Должно быть, отход. Здесь остается передовой пункт, и я его начальник.

— Раненые пойдут вместе с обозом? — спросил Иванов.

— Нет. Они грузятся в армейские машины. А наш транспорт срочно отправлен в полковые медпункты. Как видите, это все указывает на предстоящие бои.

— Раненый Иванов уже в машине?

— Да. Между прочим, Исматулин здесь.

Я невольно вздрогнула. Иванов быстро спросил:

— Что он здесь делает?

— Сидит в кабинете у Чечикова. Кажется, хочет уйти вместе с санбатом. У него транспорта нет.

Иванов тихонько свистнул.

— Вот что, товарищ Бородин… Мне