Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Komm her! — повторил гестаповец. Индра не шевелился, тот оторвался от стены и приближался к нему с искаженным от ярости лицом. Какие ужасные глаза! Гестаповец так близко подошел к Индре, что мальчик почувствовал его порывистое дыхание. Мужчина поднял руку, но не ударил; в этот момент одновременно со скрипом открывающейся двери раздался женский крик и из ресторанной кухни вывалилась орава гестаповских молодчиков с револьверами в руках. Они вытащили женщину и двух мужчин и приказали им встать лицом к стене. Женщина рыдала.

— Ruhe![5] — орали гестаповцы, но она не замолкала. Один из гестаповцев ударил ее револьвером по голове. Женщина пронзительно вскрикнула, медленно опустилась на колени, потом рухнула на пол и осталась лежать.

— Gehe weg![6] — повернулся гестаповец к Индре. Мальчик не понял, мужчина схватил его за шиворот, поволок к выходу и дал еще пинка в спину.

Индра, спотыкаясь, полетел к выходу, чуть не упал на скользких плитках. Когда на улице его схватил гестаповский шофер, Индра думал только о том, чтобы уцелел портфель, и прижимал его к груди.

— А, удираешь? Не выйдет! — сказал по-чешски шофер и схватил Индру за горло так крепко, что у мальчика перехватило дыхание и он почти потерял сознание.

— Назад! — приказал шофер, отпустив Индру.

— Меня выгнали. Гестапо! — с трудом проговорил мальчик. Пот выступил у него на лице.

— Тебя выгнали? А что ты там делал?

— Я водопроводчик.

— Кто ты?

— Водопроводчик, — повторил Индра. — Я искал пана Голинку, ему надо исправить кран. Он, наверно, живет в другом доме, никак не найду.

Шофер посмотрел на него со злостью, но вдруг злость в его глазах угасла. Он грубо заорал:

— Катись, босяк, — и захохотал, — проваливай, не то пристрелю.

Где-то играло радио. Потом оно умолкло, словно его выключили.

Индра с трудом передвигал оцепеневшие ноги.

Куда теперь спешить? Он чувствовал, как у него по спине стекают струйки пота, и думал, что сейчас, как и тогда в коридоре вагона, смерть оглядела его, но махнула рукой и рассеялась, словно пыль на ветру. Он завернул за угол.

«Краковская пятнадцать, типограф Барта, прислал Карел», — повторял он и снова почти бежал, прижимая к груди старый дядин портфель.

Перевод Т. Аксель.

ЯН ВАЙСС

О ВЕРНОСТИ

I

От матери Лойзка унаследовала честолюбие: быть такой же примерной и безупречной работницей, одной из тех, что весь свой век живут на том же месте и до самой смерти служат тому же хозяину. С малолетства она была одержима мечтой — добиться признания у своего господина прилежанием, быстротой и покорностью. Она кидалась на любую работу, как огонь, не зная отдыха, не ведая усталости. Лишь бы хозяин с хозяйкой были довольны. Чтобы остановился на ней их приветливый взор, согрело слово признательности, а то, если бог даст, и восхищения. Она старалась прочесть в их глазах каждое их приказание еще до того, как оно было высказано, выполнить каждое их желание лучше, чем оно было задумано, сделать больше и быстрее, нежели возможно.

Только трудно, ах как трудно служить двум господам зараз. Хозяин требует одно, хозяйка — другое. Пошлет ее Валнога в хлев, а жена требует ее в кухню. Встанет хозяин не с той ноги и гоняет ее почем зря. Но Лойзка неутомима. С еще большим пылом бросается она на работу, еще быстрей носится и работает, работает — в хлеву, на кухне, в поле.

— Иди готовь отруби!

— Уже готово, хозяйка-матушка…

— Иди говорю, не отнекивайся!

И Лойзка шла. А ее уже требовал хозяин — надо сменить подстилку хавронье.

— Я вчера ей перестелила, хозяин-батюшка! Да уж иду-иду…

— Да куда тя черти несут? Второй раз стелить будешь? Нешто у меня солома краденая?

Лойзка сжимала зубы. Приказ важней работы. Она училась молчать. И снова крик:

— Слыхала? Али оглохла?

Она старалась из всех сил, чтобы добиться от них доброго слова, но, чем больше трудилась, тем больше на нее наваливали. Хозяин прогнал придурковатую Альбину, которая помогала ей в хлевах. Вот и весь результат Лойзкиного старания.

Так оно и шло, и, конечно, так оно и должно было идти, потому что так устроил бог в своей неисповедимой мудрости. Так ему захотелось, а без воли его ни один волос… Он довольно взирает с высоты на необозримые пшеничные поля Валноги, целует их солнечными лучами. И когда земля растрескивается и жаждет воды, Лойзка жарко молится и просит, чтобы он смилостивился и ниспослал дождь.

Она была набожна, и в ее наивной вере было что-то детское, что часто свойственно женщинам из бедняцкой среды. Она верила в бога, как в некую неумолимую судьбу: что случилось, то должно было случиться — нет милосердия, нет жалости, но что еще не случилось, что только грозит, можно отвести горячей мольбой. Лойзка молила господа бога, чтобы взглянул милостивым оком на коровушку Белицу, которой пришло время рожать, а ежели он приметит Белицу, пусть заодно глянет и на весь хлев, мычащий и гремящий цепями, когда Лойзка приближалась к нему в час кормежки.

Она была кроткой и послушной прислужницей бога и хозяина с хозяйкой. Процветающее имение — и ее гордость: ведь и она причастна к его процветанию, хотя никто ни разу не сказал ей об этом. Только руки и ноги ее были тому свидетелями. Руки еще куда ни шло, руки двигаются легко и проворно — на воздухе и в воде, под солнцем и под дождем, но вот ноги — ах, как жалко ноженьки! От рассвета дотемна бегают они с места на место, сбитые пятки с кожей жесткой, как подметка, мозоли, изуродованные суставы, принявшие форму старых, заскорузлых башмаков с носами, задранными кверху, — ах, эти истерзанные ноги выглядели так, будто им не двадцать пять, а все сто!

И каждый шаг их нужен — через двор, огромный, почти как площадь, из хлева в погреб, из погреба на кухню, с кухни в амбар, из амбара к навозной яме — за день туда-сюда этих дорожек столько наберется, что не перечесть, и все одинаково важные, и, если пропустить из них хоть одну, что-нибудь где-нибудь разладится и сразу же раздастся знакомый ворчливый голос, что ропщет, подхлестывает или сокрушается над потерей ценностей, виновницей чему была она, Лойзка.

Однажды Лойзке улыбнулось счастье. Это было, когда родился Вашик. Парень был крепкий как огурчик, еще недели ему не сравнялось, а уж с характером. Орать умел чуть не до удушья, вот