Чешские повести и рассказы - Карел Новый

class="p1">Только совсем близко от Праги ввалилась в вагон целая толпа крикливых девиц из гитлерюгенд, а за ними — молодые люди в парадных мундирах. Молодежь «наивеличайшего полководца мировой истории» с шумом и криком ходила по вагону, но удобных мест не нашла. И тогда гитлеровские молодчики взяли в оборот проводника и приказали ему очистить вагон.

Железнодорожник пожал плечами. Ему ничего не оставалось, как попросить пассажиров, если они не возражают (само собой разумеется, никто не возражал — кто бы стал ссориться с гестаповцами?), освободить места для этих господ.

Индра с радостью вышел и стал поближе к двери, держа портфель в руке. Если бы эти гады знали, что он везет… Губы у него дрожали от волнения. Но чем ближе он подъезжал к Праге, тем становился спокойнее. А может быть, просто обманывал себя. Потому что сердце снова сильно забилось, как только он увидел на Вильсоновском вокзале рубашку нацистского образца.

Индра одним из первых выскочил из вагона, но нарочно шел медленно, и тут очень кстати оказалась толпа молодых немок. Он пристроился на ходу в последний ряд и спокойно прошел с ними.

Индра не заметил, чтобы кого-нибудь проверяли. Только таможенники вытащили из толпы несколько пассажиров с объемистыми чемоданами и повели их в сторону, к ободранной скамейке. И это все. А сколько ночей, наверно, не спал дядя Ольда. Да, вот это человек, такого не предашь; он стоит жизни самого Индры, потому что таких людей немного!

На пражской мостовой Индра наконец почувствовал себя увереннее. Оказывается, в поезде у него затекли ноги, а он этого даже не заметил. Пражский воздух, пропахший бензином, так знаком ему. Как будто он был тут всего месяц назад или даже позавчера!

Хорошо бы взглянуть на места, где он любил бродить. Ему страшно захотелось пройти хотя бы через пассаж Коруну, но портфель оттягивал руку, будто он нес тяжесть в полцентнера.

Само собой разумеется, сейчас важно только одно. У него потом, после того как он выполнит задание, будет достаточно времени. Тогда он весело пройдется по Праге, побывает на набережной — почему бы и нет, — посмотрит на Влтаву, где отдыхают пароходы.

Индра еще размышлял, ехать ли ему трамваем или идти пешком. Но только он собрался войти в передний вагон, как чуть не столкнулся с мужчиной в зеленой шляпе[2], а на площадке стояли несколько хмурых эсэсовцев. Индра сделал вид, что решил сесть в прицепной вагон, когда же трамвай отъехал, отправился на Жижков пешком.

В своей рабочей спецовке Индра затерялся в толпе спешащих людей — незаметный, как тень.

Тржебеницкая улица! Лукаш, Зика! Только не трусить! — говорил дядя. Трусость — это мерзкое человеческое свойство. Осторожность? Да. Осторожность — это, собственно, желание разобраться в обстановке. Разузнать что и как, и только тогда принимать решение. Осторожность тоже часть подвига. Нацисты — коварные бестии. Но мы должны их провести. Они возвели в принцип ложь и убийство. Мы защищаемся честно, даже если и поражаем противника его же собственным оружием.

Тржебеницкая улица в самом деле та самая, с «Мираклем» — проклятым отелем с плоской крышей. И под номером шесть как раз этот дом. Не ошибка ли это? Не ловушка? Индра едва перевел дух от испуга, но тут же успокоился: отеля уже нет и теперь это просто обычный жилой дом. Только ресторан еще остался. Как обветшало красивое здание!

«Станислав Лукаш, скульптор», — прочел Индра в списке жильцов. На самом верху — шестой этаж!

Да, вот здесь, внизу у лестницы, стояла великолепная пальма! Куда-то она делась? И куда судьба забросила страшную овчарку?

С бьющимся сердцем поднимался Индра, прижимая к себе портфель, чуть ли не под самые небеса. Он минутку помедлил, прежде чем позвонил. Звякнула заслонка на дверном глазке, Индру кто-то пытливо разглядывал. Затем дверь незаметно приоткрылась, и женский, скорей даже девичий, голос спросил, что ему нужно.

— Я пришел к пану Лукашу. Редкий гость. Я от пана Зики.

— Сейчас спрошу, — сказал голос, и дверь опять закрылась. Через мгновение появился сам пан Лукаш и пригласил Индру войти. Провел его быстро по коридору в комнату, в которой было много гипсовых голов и статуй голых женщин. Хозяин показал на старое кожаное кресло и предложил посетителю сесть.

Скульптор был явно обеспокоен. Зачем он меня усадил, думал Индра. Хочет расспросить? Я же ничего не знаю. Да и о самом деле не имею никакого понятия.

— Пан Зика, — сказал скульптор. Густая светлая щетина на щеках и подбородке делала его лицо лет на десять старше. Он, видно, давно не брился.

— Пан Зика, — повторил он, — да!

— Я должен отдать, — сказал Индра, открывая портфель.

— К сожалению, — остановил его Лукаш, — ничего не могу взять. Я дал знать пану Зике. Разве вам не передали? — Индра сильно покраснел.

— То есть… Вы от него?.. — спросил скульптор.

Индра кивнул.

— Я передал, что грозит опасность — за нами следят. Как случилось, что сообщение не дошло? Меня это удивляет. — Скульптор щелкнул пальцами, вымазанными гипсом, и снова внимательно посмотрел Индре в лицо.

— Ты должен скорее уйти. К сожалению. Но вечером… Ты знаешь Прагу? Вечером жди меня, скажем, у музея. В девять часов. Нет, лучше около Национального театра, от половины девятого до девяти. Если увидишь, что я иду не один или за мной кто-то следит — мы не знакомы. Подожди, пока я приду один.

— А если вы вообще не придете, — спросил мальчик и встал. — Что тогда?

В этот момент в мастерскую вошла жена скульптора, страшно взволнованная.

— Мне кажется, около нашего дома остановилась машина.

Она думала, что говорит тихо. На самом деле она почти кричала, лицо ее посерело, словно покрылось серой известью.

— Ну, парень, смывайся. Чтобы тебя здесь не застали. Если это они, надеюсь, что ты еще проскользнешь, А если я вечером не приду, иди на Краковскую пятнадцать. Спроси типографа Барту, скажи, что прислал Карел.

Лукаш тихонько открыл и неслышно закрыл за Индрой белую дверь. Индра прислушался. Тихо. Никто не идет. Только где-то играют на рояле. Индра буквально слетел на второй этаж. Напрасная тревога. Никого нет. Все тихо. Вот паникеры! Пани Лукаш напрасно боялась. Индра отдышался и сбежал уже до самого низа.

— Halt![3] — Гестаповец, прислонившись к стене, охранял вход на лестницу. Он кивнул Индре: — Komm her![4]

Индра стоял, словно пригвожденный к месту. Не мог оторвать ног от кафельных плиток. Боже, ведь именно здесь росла та великолепная пальма! Как раз у самой лестницы! И тогда к нему, ощетинившись, подходила овчарка; ее ворчание доносилось до него словно