Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Она как раз вошла из кладовки в кухню. Стоит в темном углу у двери, где печка, и обрезает гнилую картошку в лоханку. А Вашик кричит, ну ревом ревет, будто черти его на рога подымают. Три женщины в горнице (не считая Лойзки) — и ни одна с ним сладить не может. Вашик переходит с рук на руки, мамаша передает его бабке-повитухе, повитуха — Бетке, Бетка — опять мамаше. Мощный приступ рева выталкивает из легких младенца последнюю капельку воздуха, ему нечем дышать, он синеет, кажется, еще немножко, и захлебнется. Мать трясет ребенка, бабка дует ему в рот. Мальчишка вздрагивает всем тельцем, набирает воздуху и снова верещит, еще пронзительней.

Лойзка занята своей картошкой и лишь краем уха прислушивается к воплям ребенка и суматошным крикам трех женщин. Она даже не чувствует себя обиженной тем, что осталась за пределами их круга, будто она и не женщина.

Теперь с ребенком как ошпаренная бегает Бетка — старшая дочь Валноги, маленько придурковатая. Иной раз она в простоте душевной совершает поступки, каких совершать не положено, иной раз скажет что-нибудь такое, чего не следует говорить. Вашик вертится и вьется в ее руках, того гляди, выпрыгнет из пухового одеяльца. И Бетка, не зная что делать, по чистой глупости сует дитя тому, кто оказывается в эту минуту рядом, — Лойзке в углу за печкой.

Опоздал мамашин предостерегающий окрик. Лойзка, молниеносно обтерев руки о голубую юбку, приняла младенца, протянутого ей над лоханью, даже не успев толком сообразить, можно ли, нельзя ли — как мы подхватываем любую вещь, настойчиво нам предлагаемую.

И — диво дивное! — ребенок разом стих, как ножом отрезало. Лойзка это мигом приписала своим способностям и начала со рвением качать его, баюкать и мурлыкать что-то под нос. Но тут подоспела маменька, вырвала у нее ребенка из рук, чуть не уронив его в лохань. Парень снова заорал, снова взяла его Бетка, и все опять пошло по кругу под душераздирающий плач и тщетные увещевания. Наконец повитуха, хорошо разбирающаяся в щекотливых ситуациях, осмелилась повторить любопытный эксперимент. Она приблизилась к запечью и положила Вашика в протянутые руки Лойзки. И крик прекратился.

— О, вот это будет хозяин! — провещала она с улыбкой, втягивая исходивший от Лойзки сладковатый запах хлева.

С той поры батрачка Лойзка перебралась из хлева в покои. Не то чтобы нянькой — такую роскошь Валнога не разрешил бы, — скорее, служанкой на подхвате при хозяйке, чтоб была неподалеку, случись приступ ярости у ребенка. Но даже такой переход ее из хлева в светлицу не обошелся без шума. Хозяин возражал.

— Пусть работает, как работала! Ежели парень очень разорется, покличешь ее из хлева!

— Такую чуню я к ребенку не допущу!

Делать было нечего. Коровам наняли другую батрачку — любовь Вашика к Лойзкиным рукам сделала невозможное возможным.

«Не будет же она там вечно, — думал про себя Валнога, — мальчишка подрастет, и Лойзка опять вернется в хлев…»

Новая работка тоже была не мед, и беготни хватало, но зато ей выдали чистые одежки, и вместо заскорузлых башмаков Лойзка получила хозяйкины старые полуботинки со шнурочками. У хозяйки ноги были как у слона, но все равно выступающие у большого пальца шишки жало. Ничего не попишешь — неумолимый бог-судьба так велел — «видно, так тому и быть»!

Валногова передоверяла ей изнеженного младенца, когда сама с ним уже не могла сладить. И при этом требовала, чтобы он утих в тот же миг. Но часто и Лойзка была не в силах усмирить мальчишку. Тогда хозяйка начинала ее корить, а то и грозила:

— Ну как? Будет тишина? Ты что его обижаешь? Пожалуй, ты у меня отсюда вылетишь — назад в свой хлев.

— Ему пить хочется, хозяйка-матушка. Ему попить бы!

— Ты меня еще учить будешь, когда мне его кормить!

А Вашик и вправду утихал, напившись. Будто материнский инстинкт подсказывал Лойзке, что ребенку нужно. Она полюбила Вашика, как родного сыночка.

Лойзка вовсе не была хороша собой на деревенский вкус, да и себе не нравилась. Скулы резко выдавались, и впалые щеки под ними казались от этого еще более запавшими. И все же ее улыбка была трогательно мила, И ней угадывались нераскрывшиеся возможности человеческой красоты. Только поводов для улыбки было у Лойзки маловато. А чтоб рассмеяться вслух — такого она, пожалуй, и не умела. Потому это редкостное озарение ее красоты улыбкой осталось почти что в тайне не только от людей, но и от Лойзки самой.

Как уже говорилось, кроме обращенности к богу, у Лойзки была одна-единственная честолюбивая мечта: по гроб жизни верно служить своему хозяину, как служила в этом имении и ее матушка. Такая верность была хрестоматийным примером и служила сюжетом многочисленных рассказов, которые невозможно было читать без умиления. Эта сияющая верность должна была украшать настоящего слугу, далекого от зависти, не привязанного к преходящим вещам сего грешного света и служащего лишь из любви к этой прекрасной и возвышенной добродетели. Источник Лойзкиной верности лежал, скорее всего, в ее покорности неумолимому богу-судьбе. Но была и еще одна причина. Лойзка принадлежала к числу тех людей, что навек очарованы утраченным раем детства. Всю свою жизнь ищут они его. Да, вот тут, где-то тут он был, этот рай, все здесь о нем напоминает, все милое и дорогое, осиянное воспоминаниями. Вещи все еще походили на те, которые она видела, держась за матушкину юбку.

У Валноги уже было две дочери. Старшей, придурковатой Бетке, исполнилось восемнадцать. Милинка, на год моложе ее, становилась красавицей. Она с презрением относилась к тяжелой работе на ферме и мечтала о городской жизни. Отсюда понятно ликование, когда наконец через столько лет родился наследник! Эту радость тайно разделяла и Лойзка. Она знала, что именно при молодом господине она сложит со своих плеч бремя лет, которыми господь в своей неисповедимой мудрости наградит ее.

Она верила, что господь бог улыбнулся ей в то мгновение, когда Вашик вдруг затих в ее объятиях. Поэтому она благодарила его за этот дар в своих молитвах, как привыкла благодарить его за все. И ее лицо, которое никому не нравилось, тоже особая милость бога, за которую нужно благодарить. Ведь бедные и некрасивые стоят ближе к богу — такова справедливость на небесах. Бог хранит ее от искушений и соблазнов грешного света. Вот хотя бы хозяин, прости ему господи такой грех: ни одной девчонки не пропустит, если понравится. Только ее не видел, не хотел видеть, через нее смотрел, поверх нее или издали выкрикивал свои команды. Так что хвала господу