Чешские повести и рассказы - Карел Новый

И теперь Лойзка изо всех сил старалась заслужить право качать и баюкать будущего наследника и владельца такого прекрасного имения. А Вашик прилепился к ней по причинам, никому не ясным: ни ей, ни ему. Он просто переставал плакать под сиянием ее теплой улыбки. Так что от него зависело, как долго он будет служить ей защитой от возвращения к старым бахилам.

Хозяйка исходила ревностью. Она испробовала массу способов, как его успокоить. Выполняла все его прихоти и причуды, раскармливала его, холила и нежила. Он забывал о Лойзке, как только та исчезала. Но стоило ей появиться, как он начинал рваться из мамашиных объятий, протягивал к ней ручонки. Когда мальчишка заговорил, то поначалу называл ее Ока. Потом из Оки получилась Ойка, а потом надолго — Лойка. Он уже бегал по комнате и, когда она появлялась в дверях, бросался к ней, радостно крича: «Лойка, Лойка!»

Изредка она оставалась с ребенком наедине, и это были прекраснейшие минуты в ее жизни. Она пела ему песенки, что помнила с первого класса: в школу Лойзка ходила только год, так что и песенок знала не слишком много. «Овчары-шутники» и «Бьет барабанщик, бьет в барабан» — эту она, странное дело, запомнила лучше всего.

Однажды хозяйка поймала ее на том, что она целует Вашика в лобик. Она грубо оттолкнула Лойзку.

— Ты что это себе позволяешь?

— Я… я… простите, матушка-хозяйка, я больше не буду… никогда не буду…

— Еще раз застану, и мигом вылетишь! Облизывай своих, когда нарожаешь!

— У меня не будет своих, я замуж не пойду, матушка-хозяйка…

— И правда: кому ты нужна…

Всеми силами хозяйка отдаляла сынишку от Лойзки. Да и не составляло особого труда подкупить его леденцом на палочке, подсунуть ему вместо Лойзки дудочку. Приближался момент — и Лойзка это чувствовала, — когда Вашик уже не будет в ней нуждаться. Этот маленький милёнчик часто проявлял коварство. То вдруг стукнет ее ручонкой по носу, когда она этого менее всего ожидает, то ударит ногой в подбородок, когда она надевает ему ботиночек.

Однажды он ее совсем ошарашил: стал затыкать носишко, когда она над ним наклонилась, и кричал:

— Воняешь!.. Воняешь!

Лойзка с тоской взглянула на хозяйку. Та живо повернулась к комоду и только хихикнула — односложно, но Лойзка сразу поняла.

И так однажды она опять очутилась в хлеву, при своих вилах. Снова бахилы, ушаты, отруби. Дел по горло, в доме она вовсе не бывала. Хозяйка все устроила таким образом, чтобы мальчик с ней и не встречался. И Вашик вскоре позабыл Лойзку…

— Видно, так тому и быть, — говорила себе Лойзка с присущим ей набожным фатализмом. Бог жесток и неумолим. Или, может, это только судьба так жестока? Для Лойзки все было едино.

Проходили годы. Вашик рос, но прежняя нежность к ребенку не исчезала в ней. Как завидит его во дворе — будто солнышко взошло; Лойзка с трепетом останавливалась на мгновение, прерывая свой бег, или издали следила за ним и ахала, прикидывая, какой из него получится статный молодец. Как гордый петушок поглядывал он по сторонам, звал:

— Варгула!

И пес мчался на зов, радостно прыгал на него, лизал ему руки, вертел хвостом. И Вашик, будущий хозяин, учился на Варгуле искусству приказывать. Бил собаку, когда она не слушалась.

Однажды он сказал:

— Варгула, принеси мне ружье!

Варгула вертел хвостишком, готовый выполнить все, что сможет понять и сделать. Он не знал, за что его бьет хозяин, и с обидой убежал. Лойзка в это время как раз бежала на сеновал. Она сделала небольшой крюк, лишь бы приблизиться к Вашику, улыбнуться ему. И Вашик решил испробовать свою власть на Лойзке. Он не попросил — приказал:

— Лойзка! Принеси мне ружье!

И Лойзка помчалась как могла проворно, даже не бегом, а вприпрыжку. Только боязно ей было — как там объясниться в кухне.

— Тебе чего? — окрысилась на нее хозяйка.

— Вашичек ружьецо требуют…

Так Вашик узнал, как легко и выгодно отдавать приказы. Это был его первый приказ Лойзке. Чем старше он становился, тем жестче звучали его приказания. Сколько их уже было после того ружьеца! Сколько, да каких — боже ты мой! — простых и жестоких! И все эти приказания она выполняла, как могла и умела, хотя иной раз колени подламывались и разбитые ноги молили о пощаде. Хозяйка никогда не одергивала сына, когда речь шла о прислуге. Она сознательно воспитывала хозяина и повелителя, наследника, который будет править в своем королевстве площадью 65 гектаров!

II

Нынче Лойзке пятьдесят пять, а выглядит она совсем старухой. Молодой Валнога уже сам заправляет хозяйством. При нем дела на ферме пошли в гору, он подкупил землицы, поставил новую, каменную ригу — ну прямо крепость, сарай для сена надстроил. Лойзка могла гордиться всей этой красотой. Только Лойзка была так измочалена, так выжата, так болело у нее все тело, что высокие и светлые мысли не посещали ее.

Как машина, бегала она от одной работы к другой. В мозгу тупо бились ежедневные заботы, дела, которые нужно выполнить и не перепутать, не считая приказов сиюминутных, выполнявшихся сверх того. Вещи вокруг нее менялись: они возникали, обновлялись, старели и исчезали, — только ее страшные башмаки, казалось, пребывали вовеки. Они были словно каменные! А уж ноги! — ноги уже почти не походили на человеческие! Ни одно живое существо, кроме человека, не сумело бы себе их так изуродовать. Но одно ее желание, по-видимому, все же сбудется: она окончит свой век в имении, верно и честно.

Сколько случилось всего за годы ее жизни! Какой вулканический отрезок истории! Какие взрывы событий — но все будто обходило ее сторонкой, вдалеке, неслышно исчезало… Мюнхенское предательство, вивисекция республики, чудовищное вторжение нацистов, горячечный бред оккупации, пробуждение в майской революции[7] — ничто ее не коснулось, не затронуло, время было все такое же, жизнь шла так же трудно, дни становились длиннее или убывали, но работы все было невпроворот. В погоне за днем и часом люди не говорили с ней о событиях. Лишь порой отдаленным гулом доносились до нее взволнованные голоса, которые, конечно же, не предвещали ничего доброго. Она радовалась, что все это ее не касается, что она может продолжать жить и трудиться, и уже за одно это благодарила своего господа бога. Как он делает, так и хорошо… А иной раз: ну что ж, видно, так тому и быть. Для нее все едино…

А сколько сменилось в усадьбе батрачек и работников! Они приходили и снова куда-то исчезали, едва