Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Так говорил он с ней и так с ней расстался, проявив величайшую милость. Лойзка чувствовала себя на седьмом небе. Как это он сказал: «…ты мне ровно вторая мама». Наконец-то она дождалась. Ей придется еще больше работать, чтобы заслужить эти дары небес. Вот только башмаки какие подарил бы, пока она совсем не покалечилась, надо будет сказать Вашику, теперь она может это сделать, попросит его, когда опять — может, завтра… и размечталась, как он опять будет разговаривать с ней, как со своей второй матерью.

Желанное завтра превратилось в сегодня, потом стало вчерашним днем и медленно начало уплывать в прошлое, а Вашик все не звал ее. Через неделю воротилась старая Валногова с крестин, а на бураки приехала помогать уже и Милинка. В горнице было полно народу, стряпали, хлопотали, забивали птицу — не удивительно, что хозяин забыл про нее, — и разве осмелилась бы она показаться теперь в комнатах?.. Но вот наконец в один прекрасный день Валнога сам появился на крыльце — в домашних туфлях, с палочкой — погреться на солнышке.

Увидев его, Лойзка бросилась к нему опрометью: он снова на ногах! Но прежде чем она подбежала, он уже издали начал орать, чтоб замела двор: ну и вид! Прикажете мне самому взять метлу и подмести этот хлев?

И все-таки… Однажды, примерно через месяц (он уже вполне окреп), готовясь всхрапнуть часок после обеда на канапе, хозяин кликнул Лойзку, чтоб расшнуровать ботинки. Она примчалась прямиком из хлева, потная, задыхающаяся. Хозяин, развалясь в глубоком кресле, встретил ее молча, с протянутой ногой.

Она опустилась перед ним на колени, чтобы можно было расшнуровать ботинок. Сначала правый, на больной ноге.

— Эту осторожнее!.. Как с маслом — ой!.. Дурища!.. Шлепанцы давай! А теперь катись! Вонь от тебя сегодня, будто по помойкам шаталась…

— Это хлевом пахнет, батюшка. Это чистый навоз…

— Знаю, что не бриллиантин для волос. Другой раз хоть руки помой!

И хотя ему не нравился ее запах, он частенько стал кликать ее после обеда, хорошо покушавши, когда ему не хотелось наклоняться. Но разговоров с ней он уже не вел. Каждый раз она готовилась попросить его насчет башмаков. «Сегодня, вот сегодня скажу ему…» Но она боялась. У него было плохое настроение, и он тотчас же гнал ее прочь.

III

Однажды в воскресенье, под вечер, когда она уже лежала на своей лежанке в подвале, шепча молитвы, в дверях нежданно-негаданно появилась Франтина. На голове у нее был алый платочек, завязанный под решительным, упрямым подбородком, и лицо ее в этом красном обрамлении выглядело сосредоточенно и боевито. И узелок, в который она увязала свои вещи, был красный как кровь. Узелок был щуплый. Она положила его на пол и протянула Лойзке руку.

— Я пришла попрощаться с вами, Лойзка. Завтра утром ухожу.

Значит, хозяин был прав. Франтина «от нас подается», так он выразился. Избегать ее Лойзке не пришлось, как он советовал, Франтина и сама уходила с дороги, когда они могли встретиться…

— Теперь одна останусь, — на все работы, — завздыхала Лойзка. — Ох, не знаю, не знаю. А ты хорошо подумала, Франтишка?

— Да уж куда дольше думать, просто стыд, я уже давно могла там быть!

— Хозяин ведь не примет тебя обратно…

— Обратно? К этому мироеду? Уж лучше акридами питаться… Там, милая Лойзка, совсем иные порядки. Я туда заглядывала — меня ведь на мякине не проведешь… В коровнике у них сто пятьдесят голов: двух работниц на то мало…

— Чьи ж коровы-то?

— Да всех вместе! Представьте себе, Лойзка, сколько молока…

— А как же, Франтишка, различают, где чье — ведь все там перемешается?..

Франтина даже развязала косынку под подбородком, чтобы вволю высмеяться.

— Ну, вы, однако… Молоко сливают все вместе и сдают. А деньги делят по тому, кто как работал. Так у них и с яйцами, и с картошкой, ну со всем. Кто больше трудится, тот и получит больше…

— А кто там приказывает? Кто над всем этим хозяин?

Франтина рассердилась.

— Вам, Лойзка, обязательно нужно над собой какую-нибудь дубинку. Вам нужно, чтоб на вас непременно кто-нибудь орал, иначе вы чувствуете себя не в своей тарелке…

— Всегда должен быть тот, кто приказывает, и тот, кто повинуется. Иначе настанет на земле беспорядок и люди передерутся. Всегда были господа и слуги…

— Ну да, а вот в кооперативе нет никаких господ… или, собственно, все там господа! А одного из них выбирают председателем.

Франтина так распалилась, что Лойзка с испугом поглядывала на двери.

— Ладно, будь по-твоему, — сказала она примирительно. — Только успокойся, голубка.

— Да не бойтесь вы, к вам сюда никто и носа не сунет, в эту вашу пещеру. Вот что вы имеете, Лойзка, за свою верную службу. Ни перины приличной не даст вам этот живодер, ни печурки; с полу-то как тянет, сырость, а зимой — ну как у собаки в конуре…

— А я довольна — слава богу, хоть это есть.

Она не имела в виду буквально то, что сказала, но надо же было что-то сказать, как-то защититься от всех этих несправедливых обвинений, которые Франтина высыпала на ее голову, как камни. В ту минуту Лойзка так рассердилась на Франтину, будто она обидела ее, а вовсе не хозяин.

— Так уж устроен мир, — проговорила она потом отрешенно, — всегда были бедные и богатые…

— Были, да, но больше не будет! — выпалила Франтина. — Разве это справедливо?

— Тихо, тихо, голубка, криком ничего не исправишь…

— Я знаю, вы боитесь этого пентюха! — Франтину повело. — Я все знаю! Что вы с него и сапоги снимаете, с бездельника, что он вам не велел со мной водиться, потому вы и бегаете от меня, как черт от креста. Надрываетесь, как лошадь, из-за каких-то… грошей!

— Да дело не в деньгах, голубка.

— А в чем же? — Франтина искоса с любопытством бросила взгляд вокруг, куда бы присесть: она ожидала пространного объяснения. Но в каморке не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало стул или лавку. Лойзка, подвинувшись, освободила ей край постели. Франтина села, сняла платок с головы. Черная волна волос закрыла лицо. Она откинула ее, мотнув головой, как жеребенок. — Так в чем же тут дело?

— В верности, — прошептала Лойзка.

— В верности?! Такому кулачине? Такому жадюге? Я бы об него и ноги вытирать не стала!

— Ты, милая, этого не понимаешь, — отвечала ей Лойзка с убежденностью старой, мудрой ведуньи, — это не только хозяин, это вся усадьба, это матушка моя,