Чешские повести и рассказы - Карел Новый

так ходить, как я могу тебе после этого верить?.. Хозяйка тебе может верить, ей ты подсыпаешь корму, она и добреет, а что мне давеча Франтишка сказывала, так то истинная правда, хозяин-батюшка дерет с меня заживо три шкуры, пьет мою кровь, как в том сне, а меня уже так скрючило, ох, что никакая собака не выдержит.

Ой, не наказывай меня, боже, что я нынче такая злая, но я и правда больше не могу, и как ты меня можешь наказать, больше уж и невозможно — да и за что? Мне уже шестьдесят стукнуло, а у меня и мужика еще не было: одним ты все даешь, а другим ничего, будто ты, господи, слепой или еще что, люди тебе перестанут верить, вот и получишь…

Так обвиняла Лойзка господа бога, так бунтовалась и богохульствовала, в то время как прочие преклонили колени и били себя в грудь. И она не остановилась, пока до последней капли не излила свое переполненное сердце.

После благословения она умолкла. Она сказала все, больше говорить было нечего. Никогда в жизни она не испытывала такого облегчения. Чувствовала, что на этот раз побывала в церкви не зря.

Потом она зашла «на погост» — к маменьке. Ее могилка была в углу у кладбищенской стены, возле свалки, где гнили старые венки с размокшими вощеными розочками, оставшиеся с прошлого Дня поминовения. Она давно бы уже исчезла, затоптанная, эта могилка без креста, не будь Лойзкиной еженедельной заботы.

Но сегодняшние мысли у маменькиной могилки были ничуть не более богобоязненными, чем горькая литания жалоб и обвинений в церкви. Ведь именно матушка воспитывала ее в духе покорности, признательности и верности имению. Это она с детства прививала дочке эти добродетели бедных и униженных, воспитывала в ней жертвенную овечку. А теперь Лойзка стягивает обувь с хозяина — знак его благоволения! — а сама стонет от боли, стаскивая свои собственные башмаки, вот куда все это привело, о чем она прямиком, без околичностей, и заявила матушке, как до того в церкви — господу богу. С ним она порвала начисто. А теперь матушке стала выговаривать, до того ей все осточертело — ведь и матушкины молитвы в небе плодов не принесли. Одна как перст стоит тут Лойзка.

Еще раз отозвался в ней тоненький голосок страха. Это все Франтина заварила! Не будь ее, разве начала бы она свой бунт? Поди попроси прощения у распятия, поди скажи отцу настоятелю, как ты взбунтовалась против господа бога. Неделю ждать, целую долгую неделю бегать по двору туда-сюда, как больная вертячкой овца, чтобы потом, исповедавшись… да зачем это нужно?

Лойзка сама себе ужасалась. Она пыталась вновь стать покорной, испросить прощения, но стоило ей вспомнить обо всем, как все ее существо восставало и снова она находила в себе лишь слова укоризны. Стоило ей только представить себе хозяина, как он там лежал, развалившись, в кресле, нажравшийся до того, что едва дышал, с расстегнутой пуговицей, бесстыжий и обессиленный — и все же в безопасности, вроде побежденный — и все-таки победитель. И как она с осторожностью натягивала ему домашние туфли с язычком, тихонько и нежно, чтобы не разбудить. И как тогда впервые у нее в голове мелькнуло страшное подозрение, что ее обманули!

А теперь — с какой новой уверенностью ясновидящей угадала она это. Теперь она знала, кто ее обманул. Не бог! Он не мог бы ее обмануть, если бы был таким, как в церкви! Ее обманули люди, придумавшие церкви и алтари, и свечки, и кадила, и органы, те люди, что придумали верность и покорность, и послушание, и прочие добродетели для бедных! Напрасны и тщетны были ее жалобы и просьбы, потому что бог уже давным-давно помог бы ей, если бы был в силах!

Она посмотрела вокруг себя, и ей показалось, что мир изменился. Все вокруг нее стало другое, как будто впервые увиденное. И солнце светило по-иному, и небо голубело иначе — ах, как давно не глядела она в небо! И можно смотреть в него сколько хочешь долго, а вон те липы у школы — как же так, что она их до сих пор не замечала, ведь им наверняка никак не меньше чем сто лет! Она побежала к ним — и внезапно почувствовала ноги! С души ее как бы свалились оковы — ноги же по-прежнему влачили чугунные ядра боли. И эта боль напомнила ей об имении и о хозяине. О голодных коровах и о кабане в центнер весом — как бы не разнес он свой хлевушок. Зря она побежала к липам — надо спешить на ферму…

И вдруг она увидела Франтину. В первую минуту ее охватил испуг, она хотела свернуть, чтобы с ней не встретиться. Но та была слишком близко. Впрочем, чего бояться? Ведь Франтина как-то причастна к тому, что она сегодня открыла, оставив костел за спиной: к синему небу, к липам и солнцу…

А Франтина будто ждала ее. В синей юбке в складку, белой блузке с красным галстуком, с алой лентой в черных голосах она была похожа на девочку из отряда «соколов»[8].

Она подбежала к Лойзке и взяла ее под руку — твердо, по-дружески.

— Лойзка! Вы на меня все сердитесь?

— С чего же мне сердиться? — сказала Лойзка, с удовольствием ощущая молодое тепло ее локтя так близко от себя.

— Я знаю, я была нехорошая! Вместо того чтобы с вами по-человечески проститься, я же вас и обругала…

— И правильно сделала, голубка. Так мне и надо!

— Нет!.. Нет!.. Это было нехорошо!.. Лойзка, пойдемте со мной!

— Куда же, Франтишка?

— Ну, посмотреть, где я теперь работаю.

— Я бы пошла, дочка, да нешто мне можно? Столько делов ждет, до вечера не управиться. — И тут же, без остановки: — И пойду, пойду, отчего ж не пойти? — И она позволила вести себя с каким-то внутренним изумлением и решимостью. Да, с Франтишки это началось, и теперь Франтишка стала ее судьбой. Будь что будет, назад не вернешь, теперь все равно. Это и есть та судьба, что играет с людьми. Что случилось, то должно было случиться, нет милосердия, нет жалости, так тому и быть.

Франтина повела ее к усадьбе, оставшейся без хозяина после давнего раздела большого поместья, но тут же свернула к одному крылу длинного кирпичного строения — сарай, что ли, или конюшня? Уже на пороге Лойзка почувствовала знакомый, такой родной запах, а когда вошла, у нее захватило дыхание: одна за другой стояли коровы, голова к голове, краснухи, белки, пеструхи, чернушки, она заахала, неужто может