Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Они пошли по чистому настилу вдоль стены с большими окнами, и Лойзка все изумлялась, а Франтина шла горделивая, наслаждаясь ее удивлением. Животные тихо переступали с ноги на ногу, позванивали цепями, сочно пережевывали — и все эти знакомые Лойзке звуки, умножаясь, сливались в едином, общем голосе, могучем и ласкающем слух, как будто бы ту родную песенку, так любимую ею, вдруг заиграл большой оркестр.

— Господи благослови… господи благослови, — повторяла она снова и снова привычную формулу, которую добропорядочный гость адресует равно матерям грудных младенцев и владельцам скотины. Так она восторгалась и благословляла каждую корову в отдельности, не отдавая себе отчета в смысле этой приговорки, угадывала их качества, хорошие и дурные, вкус и количество их молока. Каждую ей хотелось погладить и приласкать. Но их было так много, и одна краше другой. Скоро она перестала повторять свою формулу — как-то нехорошо было говорить все время одно и то же, тем более что Франтина такие речи ни в грош не ставила и быстро шла вперед. Лойзка снова и снова переспрашивала, кому принадлежит та или иная корова, будто не слышала или не понимала, что отвечает ей Франтина. А та упорно повторяла: «Всем!», «Нам!», «Кооперативу!»

Лойзка была в своей стихии. Она позабыла о хозяине, р своих изуродованных ногах и даже о времени, неумолимо приближавшемся к половине двенадцатого.

— Ну ты мне хоть скажи, голубка, как которую зовут…

— А вот, читайте! У каждой есть своя табличка…

— И в самом деле! А что значат эти цифры?

Когда же Франтина объяснила, что тут обозначен возраст коровы, количество корма и удой, она недоверчиво покачала головой: зачем это? Зачем?

— Я вам потом все объясню, — важно отвечала Франтина, поторапливая Лойзку. Они были уже на другом конце пристройки, и Франтина стала показывать, как используется электричество для освещения, подачи воды и дойки. Глядите, и навоз вывозится на колесиках…

Они перешли на другую дорожку у противоположной стены. И оттуда был виден нескончаемый ряд коров.

— А чьи эти будут?.. — снова начала, как ребенок, Лойзка.

— Да ведь я вам твержу в десятый раз: кооперативные!

— Но это же неправда! Ты это, Франтишка, придумываешь! Этого не может быть! Объясни ты мне… Вот ты все говоришь: кооператив, кооператив — а мне все равно непонятно.

А когда Франтина стала ей объяснять то, что сама уже видела и знала, Лойзка покорно слушала — вполуха. Так простой человек, когда наполовину не понимает, а наполовину не верит, перестает слушать, даже не отдавая себе в том отчета. Уши словно бы отказывались воспринимать эти факты и передавать их в мозг. Она знала Франтишку, знала, что та бедна, как церковная мышь, а теперь вдруг попала в коровий рай. Разве это возможно? Уйти от хозяина — значит искать себе заново кусок хлеба, и надо хватать скорей, что под руку попадется, чтобы не помереть с голоду. Это она знала, почему и цеплялась изо всех сил за имение Валноги. Пусть ей Франтишка не толкует, что сегодня ей кто-то даст что-нибудь просто так… Нет уж! А за работу много не получишь…

Франтина наконец заметила, до чего ее гостья устала.

— Ой, вы совсем замучились, Лойзка, а я вас все вожу да вожу. Знаете что? Давайте вернемся. Пойдемте ко мне передохнуть.

Они быстро прошли помещение, где готовили кормовые смеси. «А вот там, Лойзка, — там у нас роддом для коров».

— Что-о-о!

Франтина повторила, и Лойзка на это уже не сказала ни слова. А когда они вошли в молочный зал, весь облицованный кафельной плиткой цвета густых сливок, с бассейном, тоже из кафеля, где охлаждался длинный ряд бидонов, полных молока, бледные губы Лойзки совсем замкнулись в упрямом молчании. Это было уж слишком для ее старого, наметанного глаза! Валнога — крепкий хозяин, бывали времена, когда в его хлевах стояло до сорока коров, и стойла у них теплые и чистые; да и сегодня их там хватает, но сколько с ними каждодневной мороки, корова мычит, корова требует, только ты, Лойзка, молчи! Для коров все, для нее ничего! Никакой помощи человеку. А тут — и вода тебе течет, тележки бегают, электричество светит, и доит, и режет… Тот, кто все это придумал и завел здесь, тот знал, что значит сто раз на дню нагнуться и стать на коленки, подниматься на цыпочки, и карабкаться по лесенке, и ползать на карачках, приносить и уносить, — и такой человек не может быть злым. Но сколько денег все это стоило!

Они вошли в маленькую комнатку — кретоновые занавесочки, за окошком пеларгония, на столике скатерка, на скатерке вазочка, в вазочке ромашки. Белая кроватка с вязаным покрывалом, на полу коврик, на полочке радио.

— Слава Ии…

Привычное приветствие замерло у Лойзки на губах: в комнатке никого не было.

— Кто же тут живет?

— Да я же! Нравится вам здесь?

Но Лойзка опять была как глухая.

— А кто спит тут — на этих перинах?

— Вы что, не слышите? Я же вам ясно говорю: я тут сплю!

— Так это твоя постеля? И стол? И стул, и занавески, и радио — чье, ты говоришь?

— Ну, не то чтобы мое совсем, но пока я тут живу — мое.

Она повернула регулятор радио. Через мгновение откуда-то из дальней дали примчалась походная песня — вот она уже за дверью, ворвалась, загремела, так что уши заложило — и Франтина обратным поворотом ручки приказала: марш за дверь! И еще немного подальше! Играйте, что хотите, но за гумном!

— Гм! Прямо как у хозяина! И как это у тебя получается? Кто тебя научил?

И когда она, испытывая легкую женскую зависть, скользнула взглядом по стене, ей вдруг бросились в глаза старые ходики с цветочком. Испуганно она вскочила со стула:

— Ой, господи Иисусе, без пяти двенадцать, а я тут лясы точу! В жизни со мной такого не бывало! Хозяин-батюшка меня убьет!.. А кабанчик, как бы он не… а коровушки, ой, что скажут мои коровушки. Нерадивая Лойзка, нерадивая…

Напрасно успокаивала и убеждала ее Франтина, смеясь над ее страхами. Все было тщетно. Лойзка как безумная заковыляла домой, со скоростью, какую воскресные башмаки позволяли развить ее искалеченным ногам с мозолями и шишками у больших пальцев. Ей повезло. Старуха Валногова отправилась провожать Милинку на вокзал, а хозяин пошел выпить рюмочку перед обедом. Только Бетка металась по усадьбе и кричала, что она голодная. Увидев входящую Лойзку, сразу же накинулась на нее:

— Ну погоди! Ты у меня хлебнешь!.. Я маменьке