Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Франтина в коровнике, — отчетливо произнес он, — а вы не здешняя?

— Да как же, — отвечала она благодарно, — я же здесь и родилась. Только я круглый год никуда не хожу — разве что…

Она успела остановиться, не сказать «в церковь».

— Как же вас зовут?

— Да Лойзка я. Лойзка — то есть Боукалова. Я служу у Валноги…

Он одобрительно кивнул головой и протянул ей руку. «Яндерка», — представился он. Она чуть не захлебнулась от такого необыкновенного проявления почтения. Ладонь у него была гладкая, какая-то рыбья, и это ее отталкивало. Чудак-человек, но, по-видимому, так оно и должно быть.

— Я иду мимо коровника. Я вас туда провожу. Вы уже там были?

— Была… с Франтишкой…

Как хочется побеседовать с умным человеком, с таким господином из кооператива, который к тебе со всем уважением, доказать ему, что ты этого достойна.

— А сколько у вас коровушек? — спросила она.

— Сто пятьдесят.

Она хотела расспросить его о доении, но тут внезапно вспомнила, для чего, собственно, пришла…

— Все тут так красиво, куда ни глянь, да вот только… вы ничего не знаете! Не знаете, что вам грозит!

Пан Яндерка усмехнулся. Ох, если бы он знал, смех бы у него пропал…

— Что же нам грозит?

— Беда! — выпалила она.

— Да что вы говорите? Может, вы скажете, какая?

— Мне бы присесть на что-нибудь…

Только теперь он заметил, как она силится держать с ним шаг, как шатается и прихрамывает. Он повернул в сторону от коровника, к липе, росшей посередине обширного мощеного двора. Это был зеленый оазис с цветочным газоном вокруг водоема. Около красной скамейки под липой стоял округлый гранитный столб с нишами. Она сперва подумала, что в нише, за стеклом, статуя пресвятой девы с младенцем, но там оказался только барометр и другие подобные приборы.

— Присаживайтесь, пани Боукалова.

Она вспыхнула.

— Я не пани… Я… я просто… Лойзка…

— Ну, скажем, Лойзинка, — пошутил он и глянул на часы. Она не заметила этого и начала говорить. Но одно дело — знать, другое дело — втолковывать. Сказать так, чтобы слова звучали как тревожный набат, чтобы этот человек вскочил и побежал и созвал людей… но он только беспокойно ерзал, даже вид у него стал грустный, и смотрел на нее округленными глазами, не то с укоризной, не то с жалостью. И вдруг прервал:

— Но погодите! Ведь это же политика! Это надо сказать нашему председателю…

— А я думала, вы…

— Где там! — засмеялся он громко, как смеются удачной шутке. — Я здешний агроном…

— Агроном, — испугалась она, — а это что?

— Говоря проще, почвовед, — объяснил он, и голос его моментально потеплел, — это прекрасное слово, однако, — добавил он и поднял указательный палец, — оно не полностью отражает содержание данного понятия…

Внезапно он остановился, будто припомнил, кто перед ним сидит.

— Да, я знаю, — сказал он. — Валнога! — И лицо его разом погасло. — Сейчас ведутся переговоры о его вступлении в кооператив. У него большой опыт, специальные знания и так далее. У него есть шансы, у него есть заступники, но меня это, извините, не касается! Я позову…

— Но это касается всех! — почти вскрикнула она. — И вас тоже!

— Нет, о нет, мгм… тетушка! — Он решительно встал и покачался на ножках. — Меня оставьте в покое! Не вмешивайте меня в сие. Я и так не знаю, за что хвататься! Я беспокоюсь о том, чтобы у нас были полные закрома, пропагандирую мичуринское учение, занимаюсь семеноводством, высаживаю яндерковские яблони на шестидесяти арах… и у меня абсолютно нет времени беспокоиться еще и о пане Валноге…

— Но, сударь, — возопила Лойзка, — на что вам полные закрома, если он вам туда мышей напустит, а в яблони гусениц насажает…

— Простите, — прервал он ее, взглянув на часы, — мне надо бежать: мы проводим опыты с ранним картофелем — закладываем яровизационную камеру; но председателя я вам пошлю, подождите минуточку…

Лойзка осталась одна. Она растерянно смотрела вслед — как он энергично перебирает короткими ножками, пытаясь нагнать упущенное время. Ах какая жалость, какая жалость! Вот чудак! Только она к нему пригляделась, как он убежал! Его это не касается, не боится он Валноги — но может быть, все потому, что он не выслушал ее до конца? А вдруг все это действительно чепуха, а она, глупая, думала, что ее еще благодарить будут? Что, если у председателя тоже не найдется времени и он ее высмеет, скажет, совсем спятила старая? И отправит ее домой, чтобы не отрывала людей от дела — сами, мол, знаем Валногу и знаем, что и как… Может, лучше сейчас встать и уйти?..

И тут вдруг над ее головой раздался шум и гром. Что-то затрещало, а потом заревел голос:

— Алло! Алло! Вызываем председателя! Председателя срочно просят к липе. Его ждет посетитель!

Репродуктор вещал прямо над ее головой на верхушке столба, и, чуть запаздывая, тот же голос повторял те же слова будто со всех концов света. Лойзка испуганно вскочила, но сразу опомнилась. Они вызывают председателя, чтобы он шел к ней. Это придало ей силы. Кто бы он ни был, она скажет ему все, что знает, что ей было велено «намотать на ус». Был бы у нее такой голос, приложить бы к губам такую трубу, чтобы было слышно во всех строениях и хлевах, на полях и в лесу, чтобы смутить их спокойствие, чтобы они сбежались сюда и сообща загнали волка, который хочет пробраться в их овчарню!

Она окинула взглядом пустой двор — нигде ни души. Конечно, все на уборке сена, ворошат, накладывают и возят, и смеются, и поют, и не знают, что беда у ворот и что она, Лойзка… и опять она испугалась. Что за человек председатель? Это, конечно, большой человек, она будет его робеть и будет путаться в речи и не выскажет все так, как должно, чтобы он все понял; а ведь от того много зависит, как что сказать. Ежели она все скажет без складу и ладу, если будет заикаться, то получится, будто ничего и не случилось, и председатель убежит, как убежал этот Яндерка!

Но никто не приходил. Долго, долго никто не приходил. Лойзка тихо отдыхала и ждала. Она не могла думать об одном и том же, мысли ее перебегали с одного предмета на другой. Сидеть было покойно: можно разогнуть сгорбленную спину и голову закинуть назад, такая удобная лавочка — волнисто изогнутая вверху и внизу, сидеть одна радость. Обычно Лойзка сидела на ящике или на обрубке дерева, а когда выдавалось великое счастье посидеть на стуле, она