Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Но теперь она могла себе такое позволить. Она прислонилась спиной к скамейке и сразу же зевнула. Посмотрела по сторонам, не глядит ли кто, и опять прислонилась. И опять зевнула.

Водоем был почти полон, вокруг росли ирисы, синие и золотистые; вниз вели ступеньки. Сесть бы на последнюю ступеньку, затосковала она, снять башмаки, погрузить горящие ноги в воду по колено — ей казалось, она бы заплакала от наслаждения. А что, если бы сойти в эту воду, лечь в нее и уснуть — уснуть крепко и надолго, лет на сто?! А потом проснуться однажды и выйти из воды юной и красивой, босоногой девчушкой с ногами гладенькими и розовенькими, без единого пятнышка, одна радость на такие ноженьки стать, великое благо — шаг на них сделать, счастье — побежать на них навстречу… навстречу… и Лойзка бежит на луг, где полным-полно цветов. На лугу пасутся коровушки, еще краше, чем виденные ею в коровнике. У каждой имя по какому-нибудь цветку, и Лойзка все знает. Позовет: Незабудочка, поди ко мне — и Незабудка подойдет, колыхаясь, как корабль, и лизнет ей руку, а полное вымя почти волочится по тучной траве. Лойзка садится, и слегка гладит соски, а молоко струйкой течет в чашку с незабудками, в ту знакомую чашку, что когда-то, давно-давно упала с котла на плиту и разбилась… и Лойзка пьет, наклоняясь, так что нос ее орошается белыми каплями, и еще раз нацеживает — и вдруг просыпается…

Из черной тучки прямо над головой упало ей на лицо несколько капель. Но солнце выпило тучку, и от нее не осталось и следа! А перед Лойзкой, будто свалившись с неба, стоит долговязый мужчина в клетчатой рубашке, распахнутой на косматой груди. На голове у него широкополая, видавшая виды соломенная шляпа от солнца, парусиновые брюки заправлены в сапоги.

Лойзка молниеносно пришла в себя, первым ее чувством был стыд, что поддалась дремоте. Потом быстро сообразила: председатель! Точно председатель — Лойзка, держись! — хотя и не похож на председателя… да еще в этой шляпе, как у нехристя. Она заглянула под шляпу и ужаснулась: крест честной, да ведь это Пехачек!

Она знала его еще по школе, пока туда ходила. Ей припомнилось, что он был страшный дикарь и вечно голодный оборвыш, никто не хотел сидеть с ним рядом, говорили, у него вши. Он грыз все подряд, что ни попало под руку, потому что у него были такие здоровые два передних зуба. Он грыз карандаш и ручку, и ногти у него были обглоданные, он кусался даже в драке, так что его боялись и мальчишки, которые были на голову выше. Потом, гораздо позднее, она видела издали, как он трудится на своем крошечном поле, — у них не было даже коровы, говорили, что на козе пашет! У него была слава бунтаря и большевика, и Лойзка представляла, как он всех вокруг кусает, будто бешеный пес, как вгрызается во все, что попадет под руку. При немцах Пехачек сидел на Панкраце, а когда вернулся, слышала Лойзка, что он бунтует бедняков на селе против хозяев.

Потому-то она теперь и испугалась и опустила глаза. Снова взглянула и снова опустила, не выдержав его твердого, испытующего взгляда. Потом она увидела знакомые широченные резцы — он улыбался. И вдруг будто встретилась она с чем-то прекрасным и добрым, и ей стало как-то радостно: это были его глаза, их теплый карий цвет и плутовское выражение, и морщинки вокруг — знак усталости, и все это вместе было прекрасным и знакомым, возбуждало доверие и любопытство — что будет дальше…

— Лойзка! — Он с жаром потряс ее руку. — Вот так посетитель! Ни в жизнь бы не подумал! Ну, добро пожаловать, и садитесь. Я тоже присяду.

Он говорил ободряющим тоном, будто для того, чтобы дать ей время опомниться, привыкнуть к мысли, что бунтовщик, который, как она думала, на каждого мог броситься и загрызть, стал теперь председателем кооператива, а его опасные резцы ласково поблескивают, когда он говорит с ней.

— А мы вместе ходили в школу — вы меня не помните?

— Еще бы нет! — обрадовалась Лойзка. — Только… я там недолго побыла.

— И у вас был такой голубой, в точечку фартушек…

— И правда! — вскрикнула она, изумившись, что он это вспомнил, и вдруг увидела те точечки, потому что они всегда были у нее перед глазами, когда ее вызывали и она стояла, потупившись…

— У меня жуткая память! — усмехнулся он и стал раскуривать трубку: как бы для освящения этой минуты. — Ну а теперь рассказывайте, Лойзка, — пф-пф — с чем вы к нам пришли… тоже просить за Валногу?

— Тоже, — подтвердила она. В ту минуту она и не заметила, что это слово означает нечто противоположное тому, что было у нее на уме. Ей и во сне не снилось, что мог найтись человек, который стал бы просить за Валногу.

Пехачек почесал в затылке. Бросил хмуро:

— Сам черт с вами голову сломит.

Она заметила, что он недоволен ее ответом, и уверенность ее стала таять.

Она хотела начать — и не знала как. Ведь она, собственно, ничего не знает, а то, что знает, может, сплошная чепуха, и Пехачек поднимет ее на смех. Может, она зря устраивает панику, не так страшен черт… И все же… одно она знает точно: хозяин что-то замышляет, голову бы дала на отсечение — ох, он такой хитрый…

— Он хитрый, как жандарм и дьявол вместе… — начала она странно, и уже знала, что плохо начала, но теперь уж все равно, — у него ко всему ключи и он над вами смеется… Он знает все, что вы тут делаете, и сотворит что-нибудь, гадость какую-нибудь, когда вы меньше всего будете ожидать. Он не знает, что такое страх… в аду ему место, но и там быть ему сатаной — такой он отпетый! Что тебе говорит, сразу делай, скажет «разувай», и разувай… если б он сказал: «Принеси огонь во рту» — неси, не то горе тебе… он его вином угощал…

— Кого, вы говорите?

— Не знаю. Это был кто-то от вас, из кооператива. Я его не видела, я пришла его разувать…

— Кого?

— Да хозяина, Валногу, когда тот другой уже ушел.

— Расскажите-ка мне все по порядку, Лойзинка, все, что знаете.

И тогда она начала о сапогах, как с него снимала, когда он собирался после обеда вздремнуть, как он к этому привык и что она от него выслушивала. Как он то