Чешские повести и рассказы - Карел Новый

А вдали — этого Франтишек уже не мог разглядеть со своей койки — пышные кроны деревьев напоминали зеленые облака на белесом небе. Почему люди считают зеленое цветом надежды? Скорее, это цвет грусти.

Франтишек знакомился с палатой: застекленный шкафчик для лекарств, на стене картина — крестьянка в сорочке с пышными рукавами сидит напротив его кровати; вчера после полудня его вывезли отсюда на больничной каталке и по гладкому линолеуму длинного, сильно пахнущего какой-то мастикой коридора доставили прямо к операционному залу. Но самой операционной он так и не увидел: попросту заснул еще у входа в нее, в комнатке, насквозь пропитанной резким, но довольно приятным запахом бензина и лейкопластыря. Франтишеку рассказывали раньше, как дают наркоз, но с ним все было иначе: на него не надевали маски, не отсчитывали секунд. Он не помнил, кто и когда сделал ему укол: даже уголком глаза не видел приготовлений, которые наверняка подействовали бы на него угнетающе; хирурги, взявшие на себя решение его судьбы, вообще не пожелали ему показаться, они проделали над ним свою таинственную работу и опять вернули в палату, где на картине, как грибок в траве, сидела крестьянка с пышными рукавами.

Вчера, объятый тайным беспокойством, он говорил себе: «Завтра в это время мне уже будет хорошо, все останется позади». И вот все позади. Удалили правую почку. Прошла операция, которой он боялся, как всякий человек, хотя и не подавал виду. Но никакой радости он теперь не испытывал. Словно за то время, пока он находился без сознания, в нем перерезали множество тоненьких корешков, соединявших его с миром, — и теперь ничто не связывало его с окружающим. Грустные зеленые деревья за окном и столько раз воспетая весна были ему чужды; назойливое чириканье птиц, которые никак не могли попасть в такт друг другу, вызывало бессмысленное раздражение, но особенно неприятна была крестьянка, глупо рассевшаяся на холсте картины. Какими-то отголосками своего прежнего «я» он беспристрастно признавал, что врачи сделали все, что было в человеческих силах, и обошлись с ним в высшей степени бережно; разумеется, с такой раной там, под бинтами, ему не может сразу быть хорошо, и теперь, когда с возвращением сознания возвращается и боль, она, наверное, сделается еще острей. Впрочем, все это игра нервов; он решил взять себя в руки и подождать, пока кто-нибудь придет в палату. В доме было тихо, как в могиле, — не вымерла же вся клиника? Если бы только не жажда! В горле першило, хотелось откашляться; он сделал слабую попытку — и не мог, ради бога, только не это! Он с ужасом подумал, какое землетрясение вызвал бы кашель в его израненных внутренностях. Жестокий страх охватил Франтишека, и он судорожно нажал на звонок, приколотый к подушке, — это была его единственная связь с жизнью.

Вошла, на ходу погасила красный сигнальный огонек над дверью, быстро приблизилась к кровати, молодыми смелыми руками сдавила и крепко придержала рану под бинтами. Он откашлялся, перевел дух, успокоился. Сестра стояла рядом и, казалось, помогала ему дышать. Она была очень женственна — в своем белом фартуке, облегавшем высокую грудь и стройные сильные бедра; из-под фартука синело форменное платье с засученными рукавами; белый девичий воротничок заколот у шеи овальным значком Красного Креста или чем-то в этом роде. Из-под чепца с острыми углами смотрели на Франтишека чуть косящие, славные глаза.

— Я несколько раз заходила вас проведать, — сказала она. — Вы прекрасно спали.

Теперь, в полном сознании и при дневном свете, он видел, что это совсем молоденькая девушка, с характерной для брюнетки бледной кожей, на которой бессонная ночь не оставила следов. Только высокий рост делал ее взрослее. Большого опыта она еще не могла иметь, зато была в ней какая-то бодрая решительность.

— Подержитесь за поручень, — предложила она Франтишеку. — Я взобью подушку. Не бойтесь! С вами ничего не случится.

Но он был так слаб, что выпустил поручень, и, как утопающий, обхватил девушку за шею. Она просунула руку ему под спину и приподняла его.

— Вот и все. Теперь вам удобно?

— Мне стыдно, что я доставил вам столько труда.

— Да ведь вы легкий как перышко! Мы и не к такому весу привычны. Все зависит от сноровки.

— Как вас зовут, сестра?

— Алена. Сейчас померим температуру, а потом я вас умою.

Но когда после длительного ожидания приоткрылись двойные двери из коридора, где дико завывал электрический полотер, и в комнату вплыла маленькая, приземистая сестра с широкой улыбкой на полном лице и, придвинув к постели умывальник, наклонилась над Франтишеком с намыленной губкой: «Ну вот, теперь поиграем в дочки-матери!» — ее шутка вызвала у него раздражение, и он воспринял эту замену как предательство.

Куда могла запропаститься Алена? Зачем обещала? Он не думал о том, что ей нужно заботиться и о других больных. Ему и в голову не приходило, что ее дежурство кончится и она уйдет домой. Казалось, вместе с одеждой он сдал в больничный гардероб рассудок взрослого человека, и теперь им завладели ребяческие чувства. Его еле-еле хватало на то, чтобы скрывать их.

2

Как и всякое учреждение, эта небольшая образцовая клиника для особо заслуженных работников была маленькой вселенной, живущей по своим собственным законам, и каждый, кто попадал сюда, обязан был им подчиняться.

Когда громко тикающие электрические часы в хирургическом отделении на втором этаже и в терапевтическом на третьем показывали семь, из коридора доносились первые звуки размеренной жизни: хрупкое позвякивание градусников и склянок с лекарствами. Журналисты, к цеху которых принадлежал и Франтишек, в большинстве своем ночные птицы и обычно долго спят по утрам. Даже в непривычной обстановке больницы Франтишек не изменил прежнего жизненного ритма, и, пока в соседних палатах в умывальники с журчанием лилась вода и раздавалось утреннее покашливание больных, он с термометром под мышкой досматривал последний сон.

Но вот в палату влетали две стремительные, как ветер, санитарки, сбрасывали с Франтишека одеяло и, встав по обе стороны кровати, слаженными движениями натягивали под ним простыню, взбивали подушки, приводили постель в порядок и спешили дальше. Старшая сестра являлась за градусником, спрашивала, как прошла ночь, записывала температуру и едва успевала уйти, как в дверь просовывалась голова женщины, которая по поручению больных отправляла и получала почту и делала мелкие покупки. Свои обязанности она явно относила к числу наиболее ответственных в клинике, врывалась с предложением услуг в самый неподходящий момент, и ничто не могло ее остановить. Потом сестра из лаборатории приходила брать кровь, а дневная дежурная — делать укол — словом,