Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Тощая Клара повысила на этот раз свой слабый голос.

— Алена работает теперь в электрокардиографическом кабинете, — ответила она как-то свысока и спокойно посмотрела на Бочека своими правдивыми глазами.

«Вот, пожалуйста! Разве я не говорил? — хотелось крикнуть Франтишеку. — Видишь теперь, грубиян, как ты все испортил?»

Но сам Бочек смотрел на дело совсем иначе.

— Передайте Аленке большущий привет, да пусть как-нибудь зайдет нас проведать.

Алена, конечно, не пришла. Дни утратили всякий смысл. К чувству выздоровления примешивалась горечь.

Франтишеку уже позволили ковылять по коридору. Больные ведь тоже создают своего рода общественный уклад жизни. По утрам у весов собирались группки женщин. Мужчины сидели за шахматами в оконных нишах. После раннего ужина никому не хотелось спать, и, кто мог, выходил из палаты выкурить папиросу, постоять или пройтись со знакомыми. Коридор, обращенный большими окнами на запад, был полон света, когда в палатах уже становилось темно; он был полон света и переливался всеми красками пробуждающейся весны. По этому коридору Франтишек прогуливался, как по застекленной Праге: вот стадион с венком победителя на башне; вот радиомачты, пламенеющие рубинами на закате; вот ажурная Эйфелевка на транспаранте вечерней зари; вот нежно-зеленый Петршин, окутанный дымкой цветущих черешен; и, будто перепрыгнув через невидимую Влтаву, Франтишек переносился на Вышеградскую скалу, где, словно выстроенный из детских кубиков, стоит храм, — он виден из широкого окна торцовой стороны коридора. За храмом, на высоком выступе берега, окаменевшими раскатами грома раскинулась правобережная Прага; на переднем плане, под самым окном, безудержно цвел боярышник, и цветы его были похожи на коротко остриженные кудрявые головки молодых рыжеволосых красавиц, без памяти влюбленных в жизнь; за ними каштаны — крутобедрые матроны — спокойно вздымали под пылающими свечками желтого и красного воска свои бидермейеровские бюсты[10], прикрывая веером листьев вырез корсажа. С площадки для игры в ручной мяч, спрятавшейся под деревьями и невидимой сверху, долетали последние возгласы; в палатах бормотало радио, надрывно пел высокий голос примадонны, взрывался смехом глубокий бас. Казалось, сама смерть, днем и ночью тайно совершающая свой обход по клинике, уехала в отпуск и доверила больных весне. Этого ей не следовало делать. Потому что, чем прекраснее вокруг, тем больше хочется счастья одинокому человеку, и Франтишек невыразимо тосковал.

Однажды, когда он совершал свою обычную вечернюю прогулку, в коридор, заливаясь смехом, выскочила девушка с непокрытой головой.

— Пошевеливайся — не то опоздаем! — бросила она через плечо в дежурку, откуда только что вышла.

Франтишек в первый момент не узнал Алену без чепца. Волнистые черные волосы спадали на плечи, и от этого она казалась не такой высокой, зато прелестнее. Раньше он всегда видел Алену в форме медсестры и теперь даже удивился: какая она молоденькая, простенькая девочка, в своем развевающемся пальтишке из магазина готового платья! Ее залетевшие вперед мысли, как видно, даже краешком не касались больницы. Вместе с фартуком медсестры она скинула с себя все здешние заботы, и в каждой ее жилке трепетало нетерпение — выбежать туда, вниз, в город, где уже мигают первые огоньки, — в настоящую, торопливую, ничем не скованную жизнь. В глубине своей раны Франтишек ощутил болезненный укол зависти к миру здоровых людей.

Алена сразу узнала Франтишека и с живостью обернулась к нему.

— Вы хорошо выглядите, — сказала она сердечно. — И разгуливаете, как важный пан.

— Что же мне остается, если вы меня покинули, — ответил он шуткой, которая для него самого звучала серьезно. — Разве я вас чем-нибудь обидел? — попытался он прощупать почву.

— Вы — ничем, — ответила Алена с улыбкой. — Но не будем об этом больше говорить… Как хорошо вы уже ходите! — перевела она разговор на другое. — Того и гляди, сбежите от нас…

Франтишек сразу стал серьезным.

— Алена, — сказал он, понизив голос и глядя ей прямо в глаза, — не думайте, что меня так тянет домой. Я даже боюсь возвращаться. Как только представлю себе свою пустую комнату…

— Радоваться надо, что она пустая! Нас вот трое в одной, — прервала его коренастая Славинка, вперевалку вышедшая к ним из дежурки и тоже уже снявшая свою форму. — Пошли, Алена, пошли!

Раньше Алена торопилась, но сейчас ей не хотелось уходить, и она, чуть виновато улыбаясь, нехотя протянула Франтишеку руку.

— Что поделать, билеты уже взяты, — вздохнула она с практичностью девушки, привыкшей экономить каждый грош, — не пропадать же им…

— А в следующий раз возьмете меня с собой? — спросил Франтишек.

— Ну конечно! Так и набросимся на тебя, как две львицы! — шумно согласилась Славинка и сразу начала договариваться: — В киношку лучше махнуть днем, тебя скорее отпустят.

Алена обернулась и сделала шаг к Франтишеку.

— Нет, пока вы здесь, пожалуйста, не надо, — тихо сказала она. — Нехорошо будет…

Эти несколько слов, торопливо сказанных так, чтобы никто не слышал, казалось бы отдаляющих от него Алену, в действительности сблизили их гораздо больше, чем все, что было между ними до сих пор.

4

Так случилось, что однажды, ровно в три, под часами у «Золотого ангела» встретились двое: высокая девушка в тщательно выглаженном летнем платье, с шалью на руке, и несколько осунувшийся молодой человек. Она приехала со Смиховского холма, из клиники, он — с другого берега Влтавы. Трудно сказать, кто сиял больше — Франтишек или Алена, — когда, сойдясь, они протянули друг другу руки.

Они сели на девятку и поехали через Коширже за город; на окраине сохранились названия исчезнувших виноградников; потом трамвайная колея вырвалась на светлый простор полей; когда они выходили, шоссе пересекало стадо овец. Красный вагон тронулся и открыл за лугом, на затемненном листвой холме, увешанный колокольчиками павильон с островерхой крышей, вроде перевернутого бумажного кулька. Алена пошла через луг, на котором водили хороводы группы благородных деревьев, и увлекла Франтишека за собой по этой карманной Бабушкиной долине[11]. Она привела его в таинственный и милый уголок, которого он никогда не видел, куда прежде ни разу не выбирался. С группой журналистов Франтишек побывал в Китае и Вьетнаме, но жил он в Жижкове и даже не подозревал о существовании таких мест, как Цибулька.

Алена чуть подсмеивалась над ним, ступая впереди него по тропинке своими красивыми загорелыми ногами в открытых туфлях на босу ногу. Это она создала для Франтишека волшебную пастораль, она осветила все вокруг, без Алены ничего бы не было. Она подошла к опушке леса, где белели стволы берез, и расстелила на земле свою шаль. Села, взглянула на Франтишека и коснулась шали рукой, показывая, что места хватит и на двоих. Франтишек опустился рядом с