Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Через минуту она вернулась вместе с Кларой и с ее помощью ввезла в дверь вторую кровать на колесиках.

По вторникам и пятницам в клинике оперировали. Тогда в коридоре и около лифта становилось оживленнее, чем обычно, через двойные двери палат приглушенный шум проникал к старожилам, ощущавшим себя в эти дни немного заброшенными. Сестры не так быстро приходили на звонок и старались не задерживаться у старых знакомых. Прибыли новые пациенты, требовавшие больших забот. Как правило, операции длились до двух часов, а иной раз — до самого вечера. Случалось даже, что санитарки начинали уборку операционного зала только в полночь. Вероятно, и нынче был один из таких трудных дней. Но вот он миновал, на землю опустились сумерки, потом совсем стемнело, напряжение Франтишека все возрастало, а обещанный сосед не появлялся.

Его привезли только около одиннадцати — еще пропитанного холодящим запахом эфира, с неестественно торчащей рукой — и осторожно уложили. Франтишек пришел в ужас. Ну да, ведь он не видел самого себя под наркозом! Этот иссиня-бледный великан казался ему покойником. «Что вы, да у него прекрасный пульс, и вырезали-то ему всего-навсего желчный пузырь, это пустяк», — успокаивали Франтишека сестры. Легко им говорить!

Даже дольсин не заставил Франтишека уснуть. Умудренный собственным опытом, он наблюдал, как его сосед, проснувшись, первым делом спросил, который час, как у него заплетался язык, хотя сам он и не замечал этого, как не мог свыкнуться с постелью.

В эту ночь как раз дежурила Алена. Она ухаживала за оперированным так же ласково и терпеливо, как недавно за Франтишеком, — но теперь ее образ лишился всякой таинственности. Франтишек ощутил ревнивое разочарование. Какие там особые симпатии! Для нее все это профессиональный навык…

Пока Франтишек был в палате один, между ним и Аленой не было произнесено ни единого слова, которого невозможно было бы повторить при посторонних, не произошло ничего такого, о чем нельзя было бы знать всякому. И все-таки появление соседа разорвало между ними невидимую нить сердечной близости, а ее не свяжешь заново. Первое очарование прошло. Наступал какой-то новый период.

Вацлав Бочек, машинист локомотива, на стальной груди которого неизменно красовалась звезда передовой бригады, полнокровный сорокалетний детина, на другой же день после операции был голоден как волк и с юмором висельника отпускал шуточки по поводу уготованного ему здесь «чайного рая», находиться в котором, по его мнению, было ниже мужского достоинства. Эх, вот бы кусок окорока с хреном, или проперченной телятинки, или свининки, да к ней кнедликов с капустой, как это умеет приготовить моя старуха, да еще кружку холодного пльзеньского с пеной, переливающейся через край, — вот это по-нашенски! Он считал особой подлостью со стороны врачей и врачих, что ему запретили как раз самое любимое, и ругался без передышки. А раз ему не давали есть, он старался вознаградить себя разговорами о еде, не обращая ни малейшего внимания на то, что Франтишек хотел бы уснуть или почитать; когда Бочек не говорил сам, то включал радио, которое попросил поставить возле своей кровати, — он не переносил тишины. Из сестер больше всех оказалась ему по душе веселая Славинка, и он постоянно перебрасывался с ней остротами. Однако Бочек вовсе не был таким теленком, чтобы не заметить, как молода и хороша собой Алена, и, не утруждая себя выбором выражений, вслух расписывал при Франтишеке ее прелести. У Франтишека внутри все так и кипело.

— Да не ори ты, — увещевал он Бочека, — она услышит.

— Ну и что? Я ведь хвалю ее! Ты что думаешь, медсестра живет вроде какой-нибудь восковой девы Марии, под стеклянным колпаком? Она и не такого понаслышалась от медиков…

— Но совершенно ни к чему, чтобы она слышала это еще и от нас.

— А ну тебя, недотепа! Этак с бабой никогда не поладишь.

— Позволь, что же, по-твоему, я тут…

Но Бочек не дал ему договорить. Его забавляло возмущение Франтишека, и он старался подлить масла в огонь.

— Взять, к примеру, меня, — заявил он, — я всегда охотнее потискаю молодую куропаточку, чем такую костлявую святошу, как эта Кларка.

— А что сказала бы твоя старуха?

— Отстань, зануда. По-твоему, уж и посмеяться нельзя? Известно ведь: меткое словцо что доброе пивцо… Эх, пивка бы сюда! — с тоской воскликнул он. — А еще лучше винишка. Когда я был донором, нам всегда выписывали бутылочку красного в одном гастрономе недалеко от «Ангела»… и колбасу… тогда она еще по карточкам была…

«Вот говорят, надо со всеми жить дружно. А тут два инвалида не могут ужиться в одной палате», — с горечью подумал Франтишек. Он ненавидел себя, чувствовал, что становится смешным. Добродетельный мужчина всегда смешон. Тем более что он-то вовсе и не добродетелен. Просто ему было все более неприятно видеть Алену у постели Бочека.

— Попробуйте приподняться сами, — с улыбкой сказала она этому верзиле, когда он опять попросил положить его повыше. — Пять дней, как вас оперировали, и вам это вполне по силам. Нужно немного двигаться, не то наживете тромбоз. Вам ведь доктор Вацикова уже говорила! Возьмитесь обеими руками за поручень…

— К черту поручень! — полушутя, полусердито воскликнул Бочек из глубины своих подушек и опустил обе руки на одеяло; поручень закачался у него над головой (Франтишек был уверен, что Бочек проделывает все это нарочно). — Вот видишь, Аленка, ничего не выходит…

Тогда она нагнулась к Бочеку, тот повис обеими руками у нее на шее и — к чему скрывать — прижимался к ней и обнимал ее до тех пор, пока ей с большим трудом не удалось его посадить. Франтишек был вне себя от ярости. Доказать он ничего не мог и даже старался не смотреть, но все же видел, как наливается кровью обращенное к нему в профиль лицо Алены, как пылает ее ушко, как под чепцом с острыми углами ее девичья шея покраснела до самых корней отрастающих после стрижки волос. Она усадила Бочека, выпрямилась, ни слова не сказала и быстро, как-то подчеркнуто тихо вышла из палаты.

Прошел день, прошел второй, сестры сменялись, но Алена в двенадцатой палате не показывалась. Франтишек, специалист в области расписания дежурств, с беспокойством высчитывал, что миновал уже самый крайний срок; даже если бы Алена поменялась сменой с какой-либо из подруг и проработала сорок восемь часов, и то ей пора было прийти. Но он был нем как могила и мрачен как туча. С соседом говорил лишь о самом необходимом. Зато Бочек без стеснения выпытывал у сестер:

— А где же Аленка? Даже