Чешские повести и рассказы - Карел Новый

проклинал кооператив, то хвалил, какая, мол, отличная штука, а иной раз опять: я с ними разделаюсь. Как она в последний раз отказалась разувать его и как он на нее набросился, когда она сказала, чтобы обувался сам.

В эту минуту председатель кивнул головой и внимательно посмотрел на нее. Лойзка это заметила. Только теперь, будто его глазами, увидела она свой бунт и дерзость этого бунта — откуда в ней взялось столько дерзости? Одним кивком головы Пехачек возвращал ей достоинство. Она рассказывала, как Валнога разъярился и как проговорился о том, о чем, возможно, и не хотел говорить. О том типе из кооператива, который, дескать, его друг-приятель и сделает ему все что угодно. «Кооператив — это я! — кричал хозяин, — мой голос в нем имеет силу, хотя я только шепчу…»

Лойзка замолкла. Пехачек прикрыл своей рукой ее руку.

— То, что вы говорите, Лойзинка, — сказал он, — ужасно важно! Валнога действительно к нам прибивается, и многие из членов кооператива на его стороне. Вы верно сказали, до чего он хитрый, но я ему все равно не верю, даже если он будет строить из себя святого Исидора! Еще я бы хотел узнать: сколько вам Валнога платит?

— А, не стоит и говорить, — махнула она рукой.

— Но все-таки — сколько?

— Ну, когда сотню, когда две — это по настроению. К рождеству также, чтобы не соврать, к Новому году — как когда…

— Он пользовался вашим простодушием! Вот оно что! Вы пришли не зря, Лойзинка! Когда будет обсуждаться его заявление, вам придется выступить! Франтина тоже будет его уличать, но ваш голос, Лойзинка, будет далеко слышно!.. А вы пришли вступить в кооператив?

Лойзка испугалась.

— Куда мне! Что вам со мной делать? Вам нужны здоровые руки и ноги, а у меня ноги скрючены, только обузой буду…

— Так вы пришли сюда лишь для того, чтобы нас предостеречь…

— Лишь бы не впустую…

— Так вы не хотите к нам?..

— Если б не хотела! Только долго ли смогу бегать? Слягу, и придется вам кормить меня… нет, вам нельзя терять время с такой калекой… вы мои ноги не видели: даже хозяин их вида испугался, а это что-нибудь да значит.

— А если я вас очень попрошу, Лойзинка?.. — Он взял ее руку в свои ладони и гладил, будто сватался к ней, — Ради меня вы сделаете это, а?

— Да ведь я… — И Лойзка неожиданно поцеловала его руку. Пехачек не успел ее отдернуть. Потом он засмеялся и спрятал эту руку в карман.

— У нас вы от такого отвыкнете, Лойзинка. Поначалу отправим вас на курорт, подлечите ноги. Ну а там увидим! И сразу же перевозите сюда свое барахлишко…

— Да у меня и нет ничего. Что получше, все на мне… если б мне совсем туда не ходить…

Из коровника вышли несколько женщин, на одной из них мелькнуло что-то красное.

— Франтина! — позвал Пехачек.

Она подбежала, широко раскрыла глаза на Лойзку, потом взглянула на председателя. Тот только кивнул. Франтина поняла. Бросилась к Лойзке, обняла ее.

— Наконец-то, бабуля, наконец вы раскачались. Долго же вы собирались!..

А Лойзка только шмыгала носом:

— Ох, дочка, золотая ты моя…

— Да, кстати, — начал Пехачек, — куда нам ее поселить? Где уложить?..

— Мне и в подвальчике можно… тряпиц каких… я вам мешать не стану…

— Вы будете жить со мной! — решила Франтина. — Поставим еще одну койку, и готово дело!

— Ой, да разве ж можно!.. Чем я заслужу…

— Ну, вы работать будете…

— Буду! Буду вам верна! Буду вам служить, верно служить до последнего вздоха!

Перевод Н. Беляевой.

МАРИЯ ПУЙМАНОВА

СЕСТРА АЛЕНА

1

Если Франтишек остался в живых, то это было заслугой юного существа, которое в самую нужную минуту возникло из темноты и вступило в круг света, отбрасываемый настольной лампой. Оно сообщило, что уже семь вечера и что все кончилось благополучно. Существо это было всеведущим и всемогущим; оно вылило ложечку чаю на пересохший, не поворачивающийся язык Франтишека, а к подушке английской булавкой прикололо звонок. Франтишек хотел поблагодарить, но побоялся, что опять вместо речи издаст безобразные звериные звуки, как в тот первый раз, когда он пытался узнать время; пока он раздумывал, видение растаяло.

Перед операцией Франтишек въехал в туннель, не менее длинный, чем Сен-Готтардский; но вот вдали наконец замаячил, стал расти светлый кружок выхода, и поезд неожиданно попал в климат совсем иных широт и тащился теперь по сумрачному, жаркому и душному краю: вокруг известь, уголь и провода — ни клочка зелени, только кое-где изуродованные обрубки засохших деревьев. А может быть, Франтишека попросту сбросили с этого поезда на полном ходу; во всяком случае, он чувствовал себя совершенно разбитым, как будто в этом туннеле попал в железнодорожную катастрофу.

Его раздумья были прерваны — снова появилось всемогущее юное существо; одетое во что-то светлое, оно, казалось, парило в воздухе где-то около дверей. Существо зажгло все огни; от него исходило такое сияние, что Франтишек поскорее зажмурил глаза, чтобы видение не исчезло. Он застонал.

Потом открыл глаза. Что-то его беспокоило.

— Что это у меня над головой?

— Поручень. Держитесь за него, когда станут перестилать постель.

— Вас не смущает, что я не говорю, а лаю? — вежливо спросил Франтишек.

Всемогущее существо стояло над ним и сдержанно улыбалось. На голове у него был средневековый остроконечный чепец, в руке — шприц.

— Ничего, это пройдет, — услышал Франтишек успокаивающий голос. — Я понимаю каждое ваше слово. Так всегда бывает после наркоза. Сейчас я впрысну вам обезболивающее.

Ловко и быстро ему вонзили в ногу тонкую иглу и незаметно вынули ее. Это был пустяк в сравнении с постоянной мучительной болью где-то глубоко, в правом боку. Но вскоре Франтишек уже подсунул свои страдания кому-то другому — его они оставили в покое. Собственная душа, воздушная, как бабочка, села ему на плечо, затем взлетела с его сладостно немеющей, вытянутой на подушке левой руки и запорхала по комнате. Он спал и с наслаждением ощущал, что спит. Никогда еще он не испытывал такой легкости и блаженства.

Когда Франтишек проснулся, было уже утро. За большим окном узкой палаты, словно опущенной прямо на землю, стояли пирамиды синих елей с восковым налетом на хвое и бледно-зелеными молодыми побегами; сочная верхушка липы раскачивалась на ветру, и листва ее была так густа, что казалась непроницаемой. Но вот ветки раздвинулись, будто кто открыл дверцу, и вылетел толстый дрозд. Он залился свистом. Завели ссору скворцы, надсадно зачирикали воробьи, возвещая восход солнца.