Чешские повести и рассказы - Карел Новый

«о» и засверкал глазами и зубами. — Известно, откуда ветер дует! Тоже подцепила заразу от гусопасов? Знаем, кто тебе нашептал! Знаем, чем болеешь! Да только ты, Лойзка, чертовски ошибаешься! Знаешь ли, кто сидел недавно на этом стуле — вон еще рюмка его стоит? Товарищ и господин из этой самой лавочки, нотабене мой друг-приятель! Как я скажу, так он и сделает! Кооператив — это тоже я! Мой голос в нем имеет силу — хоть я и не кричу, хотя я только шепчу… ты себе это, Лойзка, намотай на ус!

— Врешь ты все! — прошептала она в испуге и схватилась за горло — у нее перехватило дыхание. Она глядела на него с недоумением, а он, самодовольно посмеиваясь, взял полную рюмку и аккуратно вылил ее содержимое обратно в бутылку. Она отступила к дверям и, уничтоженная, шатаясь, вышла во двор.

VI

В воскресном платье, как причудливая черная птица с лиловой головкой, побежала она со двора. Машинально, в смятении чувств она схватила молитвенник, как если бы собиралась идти в церковь. Она в самом деле бежала, если можно назвать бегом эту мучительную припрыжку по неровной земле, где каждый шаг, приходившийся на выбоину или камень, причинял ей острую боль, но не было времени выбирать место, куда поставить ногу, а перепрыгивать ловушки означало попадать в другие.

Если б кто увидел в ту минуту Лойзкино состязание боли и времени, тот всплеснул бы руками или расхохотался. Но ей было все равно, видит ли ее кто, смеется ли. Только скорей, скорей! Одна мысль подгоняла ее вперед. Сказать Франтине, чтобы не пускали в кооператив богатея Валногу! А если он уже там — беда, все погибло! Все у них пойдет, как в имении. Он сказал: кооператив — это я! Не дай боже, трижды не дай боже! Как он топнет ногой! Коровник — мой. Все — мое. Вон отсюда! Размахнется и сорвет таблички с именами коров, разобьет чудесные приспособления…

Люди добрые, вставайте! Не пускайте его к себе! Загородите все двери, замкните на ключ и, если будет хвалить вас, не верьте ему, не дайте себя одурачить, я его теперь насквозь вижу, я вам просто ноги свои покажу, чтобы вы знали, что́ он может! Берегите всю эту красоту, она будет служить вашим детям, чтобы пальчики у них на ногах были розовые и пахли, как дикие розочки… чтобы у всех людей на земле были красивые и удобные туфли, чтобы в них было радостно ходить и трудиться… чтобы у вас до смерти оставались такие ножки, без мозолей, и шпор, и скрюченных пальцев — ноги, как господь бог их сотворил.

Господь бог напомнил ей опять о ее молитвеннике, который она несла в руках, — небесный ключ святого Томаша Кемпенского, подарок отца настоятеля к первому причастию. В нем были формулы на все случаи жизни, от рождения и до смерти человека, но Лойзка все эти вещи говорила сама, своими словами, ибо так и не научилась читать. Поэтому страницы в той книжке были чистые, будто только-только из типографии, хотя черный переплет нес следы многократных прикосновений. «Но как же я пойду туда с этой книжкой? Ведь меня засмеют, никто мне не будет верить, скажут, что я к ним прямиком из костела… Знаешь что, книжка, подожди-ка меня где-нибудь здесь, тебе ведь все равно, молится тебе моя хозяйка или я, а ведь мне нужно совсем не то, что ей (это уже относилось к господу богу), ты заодно с Валногой, а значит, ты против меня… Не хочу я тебя больше! И Лойзка засунула молитвенник под гладкие белые колоды, что лежали ровным штабелем в придорожной канаве. Она не знала, что эти «колоды» скоро поднимутся новыми столбами линии электропередачи.

Доковыляв до усадьбы, что теперь принадлежала кооперативу, Лойзка беспомощно остановилась посреди двора. Как же она не запомнила, куда ее водила Франтишка, где вход в ее светелку? Как тут разобраться?

Она пошла вдоль проволочной сетки — Иисусе Христе, сыне божий, сколько же тут куриц: в жизни она не видела столько птицы разом, будто тут сошлись на сход куры со всей деревни. И домик у них какой хорошенький, чего им не хватает? — а все же по привычке поискала в кармане. Она всегда носила в кармане черствые корки, которые сосала дорогой, но сейчас не нашла ни крошки. В другой раз, курочки, пообещала она, спешу, но вновь остановилась. Лишь на минутку, только заглянуть в окно, что там у них в этой длинной конюшне, не лошади ли? Нет, там стояли машины: молотилка, сеялка, жатка, бороны с дисками, ну все, что надо, — у нее даже сердце захолонуло от радости — и сразу же сжалось: как бы не увидел Валнога, ведь стояли и два трактора. И тот, что поменьше — о господи! — тот ведь был наш! Лойзка даже хихикнула в горсть, припомнив, как хозяин великодушно подарил его кооперативу, а потом, когда они уехали, хватил шапкой оземь. Тогда она не понимала, теперь поняла…

Она прибавила шагу: идти было легко — дорожка вымощена гладко и чисто, — но куда? Нигде ни души, и спросить некого.

Она беспомощно оглядывалась по сторонам. Время торопит, а мысли ее все обращаются к тому, к чему не надо… Он, может, уже бежит, пока она тут сквозь сетку разглядывала курей, будто никогда не видела… вместо того, чтобы всем объявить, что приближается богатей Валнога! Она снова прибавила шагу, заторопилась, забеспокоилась, как бы не упустить время. Но чем дальше она шла, тем больше чувствовала, что ее сигнал тревоги здесь как-то не к месту, что все здесь устроено не так, как она себе представляла.

Внезапно она вздрогнула — сзади раздался голос. Ее догнал какой-то человек — невысокий, коренастый, коротконогий, в тонкой, будто шелковой, рубашке. Из коротких рукавов, промокших от пота под мышками, торчали толстые руки, круглые, как скалки. Будь на нем шляпа, Лойзка отнесла бы его к разряду господ, потому что вид у него был ученый и важный. Но у того на голове был зеленый берет с хвостиком на макушке, и это сбивало с толку. Человек посмотрел на нее испытующе, как на незнакомое растение, но тут же утратил интерес. Председатель! — решила она, и душа ее ушла в пятки. Лойзка опустила глаза.

— Вы кого-то ищете? — спросил он мимоходом, очень куда-то торопясь.

— Франтишку! — выдавила она и заспешила, стараясь не отстать от него. — То есть Франтину. — Она уточнила, чтобы не вышло ошибки. — Она к вам перешла от Валноги, изволите знать.

Он заметил, как