Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Лойзка живо шмыгнула в дверь взбудораженного хлева и стала успокаивать голодную скотину. Она уговаривала коров, как если бы это были ее дети, и обвиняла себя в нерадивости. Она говорила в хлеву так же простодушно и наивно, как и в церкви. И пока коровушки тихо жевали, она пристроилась около них на ящике и негромко, с далекой улыбкой на сухих губах рассказывала им о коровьем рае, увиденном сегодня воочию.

V

После того дня, как Лойзка побывала у Франтины, будто ветер резко изменил направление. До сих пор он мощно овевал «ее» имение, как она видела его своими детскими глазами, и поворачивал флюгер в ее сердце в направлении «верность». Каждый шаг ее, дававшийся с трудом, был направлен к этой верности. Но теперь ветер переменился. Задул черт знает с какой стороны, и Лойзкин флюгер завертелся. Ветер сорвал с ее глаз лазурную дымку, делавшую все предметы в имении родными и близкими. Ее верность? Кому она нужна, эта верность? Хозяйка на нее не претендует, молодой тоже чихал на нее, на красоту этой добродетели; Лойзка взглянула на все в усадьбе и вдруг увидела вещи ясно и четко, такими, какими они были на самом деле. Будто шоры упали с ее глаз. С удивлением заметила она обветшалость хлевов и сараев. Двор, мощенный булыжником, от которого стонали ее ноги. Забор у сада завалился, и голубятня вот-вот рухнет…

Она снова представила себе коровник, через который она прошла как во сне. И внезапно ее озарила мысль, что где-то совсем рядом идет совсем иная жизнь, лучше и радостнее. Люди, которых она почти не знала, которых боялась, наверное, это они придумали и построили этот коровник, и в нем уютно не только животным, но и людям. Они договорились, рассуждала она, что будут работать сообща и поделят между собой не только труд, но и то, что из их труда родится. И кто больше работает, получит лучший обед и будет уважаем и почитаем — но ведь это так естественно, каждый разумный человек скажет, что тут нет ничего плохого, все ясно, как солнце на небе, — но тогда почему до сих пор этого нет? Она никак не могла в том разобраться, но ее флюгер резко повернул в сторону кооператива.

Обычно Лойзка думала медленно и трудно. А теперь ее будто молнией пронзила мысль, разом разрешившая загадку из загадок: так вот почему хозяин против кооператива! Все богачи должны быть против кооперативов! И бог тоже, если есть какой, должен быть против! Должен — потому что он богатый и могучий, он заодно с Валногой и не допустил бы, чтобы беднота открыла себе рай прямо на земле. Но этим храбрым, непостижимым людям ничто не повредит. Они, наверное, сильны, коли не побоялись сделать такое дело! Но откуда в них сила, как они осмелились…

Из этого трудоемкого философствования ее вывел голос Бетки:

— Лойзкааа! Иди разувать бааа-тюуу!

По старой привычке она тут же оставила работу, вытерла руки об передник и пошла.

В комнате было накурено, запах изысканной сигары и разлитая лужица сливовицы свидетельствовали о том, что здесь принимали дорогого или важного гостя. На столе две рюмки: одна полная, другая уже пустая.

Валнога сидел в кресле вытянувшись — тело почти сползло. Он немного подтянулся и тотчас заорал на Лойзку:

— Целый час тебя кличешь — где ты шатаешься?

Она была привычна к большим и малым обидам, глотала их бесчисленное множество раз вместе с горькой слюной. Но сегодня ему следовало бы от этого воздержаться, и, возможно, он так бы и поступил, если бы знал о ее расположении духа. Сегодня она была как старый паровоз, сошедший с рельсов…

— Я пошла сразу, — сказала она хмуро. — И я нигде не шатаюсь, только у меня две руки про все…

— Может, мне тебе помочь? — вспыхнул он.

— У нас за трубу подтекает, хозяин-батюшка, — сказала она храбро, — и заборчик накренился, голубятня упала, и голубки разлетелись…

— Черт их всех побери, — заругался Валнога, — пусть тут все сгниет, пусть нам на голову свалится!

Он нетерпеливо поерзал и снова протянул ногу.

— Жалость-то какая, — сказала Лойзка, — жалко ведь человеку…

— Ладно, снимай и не трепись, — резко окрикнул ее хозяин, — чтой-то ты разговорилась, ишь, распустила язык…

Он взглянул на нее внимательнее. Только сейчас до него дошло, что она говорит больше, чем обычно. Лойзка тяжело опустилась на колени и стала развязывать шнурок. Развела руками:

— Никак не идет.

Хозяин рассердился:

— Лойзка! Ты нарочно? Как ты смеешь?

— Да говорю, никак. Узлом затянуло.

— Так давай за ножницами! Да живей, пошевеливайся, не видишь — я спать хочу?

И внезапно Лойзка решилась. Она с трудом поднялась, отряхнула внизу фартук. Отступила на шаг и сказала добродушно:

— Знаете что, хозяин-батюшка? Попробуйте сами разок!

В первое мгновение Валнога застыл, будто его кнутом огрели. Сладкая сонливость, ищущая кратчайший путь в дремоту, разом с него слетела. Он вытаращил глаза, словно желая убедиться, действительно ли перед ним Лойзка. Потом опомнился.

— Что такое? — зарычал он и грозно приподнялся в кресле. — Лойзка! Ты отказываешь мне в повиновении?

Она сама испугалась хозяина. Багровое лицо потемнело, будто его вот-вот хватит удар. Две злые синие искры из его глаз скользнули по ее телу. Ее поразило, до чего голубые глаза могут быть злы. Он медленно открыл рот и оскалил зубы, словно хотел укусить Лойзку.

Она отступила на шаг, на два, но не убежала. Слово было сказано. Отчаянная смелость — все равно, пусть это бог или судьба, «так тому и быть».

— Я вам все буду делать, хозяин-батюшка, — проговорила она быстро, как бы боясь, что он на нее бросится, — прислужу охотно, и хлеба принесу, но на коленки становиться больше не буду! Нет! Не хочу! Не буду!

Но Валнога уже опять ушел глубоко в кресло, защелкнул рот и судорожно сжал поручни.

— Так. Значит, бунт… — заговорил он не своим, каким-то чужим голосом, — так ты осмеливаешься мне перечить?

Когда не было видно зубов, он выглядел не так страшно. Лойзка собралась с духом:

— В хлеве я на коленки становлюсь перед каждой скотиной, но перед вами уже не буду!..

Тут хозяин неожиданно вскочил и, протянув указательный палец к дверям, заревел:

— Вон! Прочь с глаз моих! Собирай манатки и марш отсюда! Чтобы духу твоего вонючего тут больше не было!

Но Лойзка не шелохнулась. Она смела теперь сказать ему все, выложить все обиды, накопившиеся за столько лет. Бросить ему в лицо свою «верность», разбить ее вдребезги об голову этого лживого идола,