Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Ну давай, давай, — забурчал он, — мне некогда!

Он сонно жмурил глаза. Лойзка впервые взглянула на него повнимательнее. Маленькие глазки скрылись в толстых щеках, капельки пота блестели на лбу, нижняя губа отвисла. Ни дать ни взять — старая Валногова, только она теперь была еще толще. В матушку свою пошел — это у них в роду, пыталась она защищать его. И вдруг почувствовала что-то вроде жалости — к себе и к нему, к тому прекрасному младенцу, ах, что с ним сталось! И не только жалость — а еще и оскорбление, и стыд, оттого что так он развалился, наевшись до отвалу, вытянул ноги и пуговка на брюках расстегнута; обессиленный — и все же в безопасности, безоружный и будто побежденный — и все же победитель. А она стоит перед ним на коленках и осторожно натягивает на его ноги мягкие туфли с закругленным язычком, нежненько, чтобы не прервать его дрему. Но он уже спал, бесчувственный как бревно.

И тогда у нее в голове впервые пронеслась мысль: ее обманули! Но кто ее обманул? Кто?.. Кто?..

Мысли ее мешались. Ничего не соображая, она, пошатываясь, вышла во двор. А там уже был крик. Варгула добрался до картошки в миске, что она оставила на ступеньке. Хозяйка неистовствовала. Оправдание, что она разувала хозяина, не возымело действия. Конечно, это ее вина, она слишком торопилась на зов и своей небрежностью нанесла ущерб хозяйству. Лойзка и Варгула получили, что им причиталось. Но крику все не было конца, и Лойзка вдруг приложила палец к губам:

— Тише, матушка-хозяйка: батюшка-хозяин засыпают! — и головой кивнула в сторону прикрытого окна комнаты.

Валногова и впрямь замолкла — столь велико было ее удивление дерзостью. Этого она от Лойзки не ожидала! Чего угодно, но только не того, чтобы батрачка делала ей замечания, да к тому же еще Лойзка! И хозяйка начала ее пилить, однако потихоньку. Лойзка и сама не понимала, что это вдруг на нее нашло.

IV

В воскресенье Лойзка потащилась в церковь к обедне. Вид у нее — в черной плюшевой юбке, полученной в наследство от маменьки, изрядно поношенной, и в лиловом платке, привезенном ею из Вамберка с богомолья, — был довольно постный. Платок четко обрисовывал выдающиеся скулы, и она походила на тибетскую старуху.

Всю неделю она ожидала этой службы. Во-первых, там отдыхало ее изнемогшее тело — в аромате ладана, в тепле людского дыхания и горящих свечек, хотя и не в большом комфорте: сиденье было жесткое и узкое, но все-таки она сидела, и ноги на подставочке тоже отдыхали. А во-вторых — и этим она втайне, где-то в уголке души, гордилась, — здесь она, одна из самых униженных и бедных, спящая в подвале, перехватывающая кусок на бегу, была причастна всему этому великолепию и блеску, огням и музыке, могла слить свой тихий голос, хвалящий господа, с хором других людей, бедных и богатых. Эти последние, хорошо одетые, сидели, конечно, на передней скамейке, совсем у главного алтаря, и могли видеть все, что делает священник, во всех подробностях. Лойзка сидела сзади, в углу, и видела все совершающееся издали, общим планом, но она не завидовала тем, что были впереди. Она всем людям на земле желала попасть в рай, и, если бы мир был устроен по ее хотению, ад давно бы уже был закрыт.

Но сегодня она пришла в церковь возбужденная и взволнованно заняла свое место. Ей нужно было поговорить с господом богом…

Она часто вела с ним раздумчивые беседы, и не только словами заученных молитв, но и своими собственными, простыми словами, высказывая в них свое смирение и покорность воле его. Иногда она ощущала в душе огромную благодарность и даже гордость, что может беседовать с господом вот так, как с ровней. Потолковать, пожаловаться, посетовать, поведать свои мысли — она, Лойзка, последняя из последних, — ему, господу и творцу-вседержителю. Она не только благодарила за все, но умела и поплакаться. Никому иному не посмела бы она вот так жаловаться и вообще поведать все, что случилось и что было нехорошо или несправедливо. Лишь господу богу да коровушкам раскрывала она душу…

На этот раз много всего было у нее на сердце. Уже тогда, в горнице у хозяина-батюшки, когда ее впервые пронзило сомнение, мысль, что что-то не так, ее первое движение было — в церковь. Только бог мог разрешить вопрос, указать ей путь истины, ниспослать ей мир и покой. Она была так занята этой мыслью, что пропустила мимо ушей и исполняемое под орган песнопение, обращенное к деве Марии, забыла произнести обычные молитвы своей покровительнице, и отдаленный рокот органа лишь обрамлял ее собственные жалобы…

— Господи, ну как же это? Была у меня Франтишка, ну, да ты знаешь, господи; может, ты ее сам и послал… Правильно она говорит или нет?.. Почему ты дал коровушкам и курам и даже хрюшкам лучшую жизнь, нежели мне? Я же все-таки порядочная, и набожная, и верная — а толку с того никакого, живу хуже, чем тварь бессловесная… ты же видишь, господи, какая у них постеля, как я им красиво и чистенько стелю, а сама сплю в подвале на тряпках, ты видишь это, ведь каждый день взираешь ты на меня с высоты, как я зимой дрожу как осиновый листок, просыпаюсь утром — не разогнусь, а уж ноженьки мои, господи на небеси, как ты только можешь смотреть на них, это же ужас какой-то! — почему не вмешаешься как-нибудь, чтобы помочь мне?.. Мне уже так долго не выдержать, и я начну думать, что ты мне не хочешь помочь — но почему? Что мне еще прикажешь делать? Или ты не можешь? Тебе все равно, что вон там хозяйка — ты же видишь ее: сидит на первой скамейке, занимает одна два места; я ей не завидую, нет, можешь ей еще добавить, да будет воля твоя, а хозяин только крикнет, и я уже снимаю с него сапоги али ботинки, высокие, низкие, со шнуровкой, с отворотами, господи, сколько их у него, ну да пусть его, пошли ему еще одни, но взгляни ты на мои башмаки, как я в них танцую по двору — как на ножах; Иисусе Христе, избавь ты меня от этих кандалов, я знаю, что не избавишь, тридцать лет уж клянчу, а ты притворяешься, будто не слышишь; где твоя доброта и милосердие, ежели ты позволяешь бедным людям