Чешские повести и рассказы - Карел Новый

что умерла здесь, в имении, и крыша, и дым из трубы… и песенки, что я ему когда-то пела, каждая коровка, и телок, и горлицы, и Варгула и его будка, куры и зерно, когда я их иногда кормлю, и каждая соломинка, и навоз, когда его выгребаешь, так прекрасно пахнет — я полюбила эту усадьбу и останусь ей верна до конца…

Так, почти задохнувшись, закончила Лойзка самую длинную речь в своей жизни. Франтина на минуту онемела. Она чуть было не спросила — что, и эти окаменелые башмаки, высовывающие из-под постели носы, тоже принадлежат к тем вещам, которые вы так полюбили, но не сказала ничего. Она знала, что эти слова Лойзка вырвала с кровью сердца, а к этому надо питать уважение. И в то же время все в ней противилось столь чудовищной верности тому, что унижает и топчет человека.

— Это прекрасно, Лойзка… — начала она исподволь, — что вы так преданы чужому человеку. В имении вы выросли, но что с вами сделало это имение? Оно высосало из вас всю силу, и кровь, и огонь, как керосин из лампы, изуродовало вам ноги, даже приличной обуви вы себе за все эти годы не выслужили. Имение прекрасное, верно, но в нем вашего нет ничего — ни соломинки, ни даже навоза, разве тот, что под ногти въелся! Да и это не ваше, потому что вы сами не принадлежите себе — вы часть имения, вы принадлежите хозяину, как коровы, как куры, как пес Варгула. Вы значите для него еще меньше, чем скотина, потому что скотина спит на чистой подстилке, в тепле и жует сено, вам же даже приличной постели не дал этот негодяй, потому что вы для него не представляете такой ценности. Он с вас заживо сдирает три шкуры, потому что вы на это согласны. Мне жилось тут во сто крат лучше, нежели вам, потому что я ему ничего не спускала, и все равно ухожу! Вы нас избегали, вы были с ним заодно, а мы избегали вас, потому что боялись, что вы ему доносите… ну вот, теперь вы все знаете, я вам все выложила!

Лойзка слушала испуганно, а потом вдруг расплакалась.

— Нет, нет, замолчи, Франтишка, все не так, как ты про меня… в жизни я тебе ничего плохого не сделала, а ты… нехорошая, нехорошая, уходи, уходи уж…

Она плакала жалостно, сидя под одеялом, закрыв обеими руками лицо, как плачут лишь женщины, когда их очень обидели. Вид у нее был комичный и беспомощный.

Франтина бросилась к ней, обняла обеими руками за шею.

— Лойзка! Ну чего вы плачете? Я сама никогда не верила, что вы доносите. Да как бы вы могли на нас наговаривать, когда он вас так обижает; он бы тогда совсем по-другому держался. Ну ладно! Полно вам! А то я и сама зареву.

Она не хотела обидеть Лойзку. Ведь до чего ж она добрая! Мухи не обидит! И так мило ее всегда называет: Франтишка — никто ее так не звал, кроме маменьки… Но Лойзкина глупость и собственное бессилие объяснить ей всю правду выводили ее из себя. Как это трудно, ну просто невозможно открыть человеку глаза, когда он сам не хочет. На первый взгляд все ясно и очевидно! Ты идешь, Лойзка, в гору по камням и терниям, твои ноги в крови. А рядом пролегла широкая и прекрасная дорога, и ведет она к солнцу. А Лойзка обижается и плачет, когда ей указываешь эту дорогу, когда ей хочешь помочь выбраться из несчастья к счастью. Франтина бессильно развела руками:

— Не сердитесь на меня, Лойзка. Я уж лучше пойду. И приходите как-нибудь ко мне в гости, поболтаем с вами. И знаете что? Стерегите его, кровососа! Однажды и это имение будет наше! И тогда вы будете спать в теплой постели, есть за столом, как человек… боже мой, я опять начинаю… ладно, я побежала… будьте здоровы!

Лойзка лежала навзничь, с глазами, упертыми в потолок. С ней будто приключилась страшная беда. Она знала, что всю ночь не уснет. Как ее обидели! У нее отняли спокойствие, надломили ее стойкость и уверенность, поколебали ее веру — все, что у нее было. Несчастная Франтишка! И зачем она ко мне приходила? Верно говорил хозяин-батюшка, чтобы я с ней не водилась, но разве я виновата, ежели она сама ко мне пришла?..

Всю ночь она прокрутилась на постели, переваливая комья старых, свалявшихся перьев с одного конца перины на другой. Перина давила, но не согревала ее измученное тело. Ах, батюшка-хозяин, батюшка-хозяин — она все старалась представить себе, как он благодарно улыбается ей, но вместо этого перед ней возникало равнодушное багровое лицо с холодным взором — он смотрит поверх нее и сквозь нее, и она никак не могла поймать взгляд его голубых глаз.

Однажды он с ней хорошо говорил — это когда она ему ногу нянчила и когда она ему пела, — но и это воспоминание было испорчено. Только она хотела им насладиться, как сразу все кончалось тем, что он обрывал ее песенку в самом начале. Она хотела рассказать о младенце, но ему это было не нужно, так до этого и не дошло…

Под утро ей приснился страшный сон. Снилось ей, будто она кормит дитя в пуховом одеяльце. Ребенок впился губами в ее грудь и жадно сосет. Лойзке больно, она чувствует, что слабеет, хочет оторвать ребенка и не может, он присосался, как пиявка. Наконец она оторвала его и видит — это не головка младенца в белой шапочке, а темное лицо хозяина с вырванным куском мяса в зубах. А потом ей снился еще один сон, но к утру она его позабыла. Целый день ходила она сама не своя и все пыталась вспомнить, что это было — второй сон, — чтобы только не думать о первом.

После обеда, когда она шла через двор с миской картошки, хозяин выглянул из окна.

— Лойзка! Иди разувать!

И тут она вспомнила! Этот сон — как она его разувала и вместе с сапогом в руках у нее осталась вся нога, до самой ляжки. Как черная кровь хлынула из раны и как она живо вытирала ее тряпкой и отжимала в лохань, пока та не наполнилась.

Машинально Лойзка поставила миску на ступеньку и пошла. Хозяин уже сидел в кресле. Не говоря ни слова, он протянул ей ногу. Он был сыт, так что едва мог двигаться, разгоряченное лицо прямо излучало жар. На столе стояла рюмка с недопитым вином. Рядом в