Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Теперь Франтишеку трудно было даже представить себе, что когда-то, в первой половине своей жизни, которую операция словно бы рассекла надвое, он выходил из дому, садился в трамвай (теперь даже ступить на подножку казалось ему подвигом), расхаживал по редакции, брал в руку телефонную трубку (как только он мог удержать в руке такую тяжесть), принимал посетителей, бегал из редакции в наборную и обратно, сочинял свои поверхностные статьи в защиту мира и против войны. Правда, писал он искренне, но теперь даже вспоминать о них было неприятно. Каждый раз, когда его мысль натыкалась на одну из этих статей, на какую-нибудь стандартную фразу, он беспокойно поворачивал голову на подушке и мучился, невыносимо стыдясь чего-то. Все это было не то, совсем не то. Все взято из вторых рук.

Сейчас бы он написал о том, какое райское состояние невинного блаженства представляет собой здоровье. Оно невидимо, как чистый воздух; человек даже не понимает, чем владеет; он просто живет (иногда в страшной суете и спешке), и его упругое тело повинуется ему беспрекословно, как хорошо выдрессированная охотничья собака. Здоровому человеку и в голову не приходит, в результате какого сложного взаимодействия поддерживается гармоническое равновесие его организма; он поймет это лишь тогда, когда в тихо струящуюся музыку кровеносных сосудов ворвется фальшивый скрип, когда его свалит болезнь.

В средние века люди считали эпидемии божьей карой. Тогда говаривали: «Кого бог накажет — тот сам помрет, а иного любя приберет». Да, в некоторых заболеваниях служители культа нередко усматривали особую милость, коей бог отмечал верного раба своего, испытывая твердость его веры и вместе с тем желая избавить его от сует земного странствия по юдоли слез и скорее вознести в царствие небесное. Тогда более помышляли о жизни вечной, чем о бренной плоти больных.

А сегодня — чего только не делает наука, чтобы сохранить жизнь людям нашей прекрасной планеты. Послеоперационный сепсис практически исключен в эпоху антибиотиков. Прошло время, когда человек мог умереть от потери крови. Переливание крови (кажется, и Франтишеку делали его во время операции) сейчас обычная вещь. С тех пор как человеческую кровь научились консервировать в лабораториях, переливание ее лишилось того непосредственного пафоса, когда даритель и одариваемый были соединены ручейком льющейся по трубке жизни.

Сегодня, когда пластическая хирургия заботится даже о том, чтобы жизнь не отталкивала от себя людей с печатью Каина на лице, когда любой подобного рода изъян может быть устранен — как глубоко несовременна, как противоречит духу эпохи война, обезображивающая людей сотнями тысяч! Утонченная нервная система человека двадцатого столетия восстает даже против тех страданий, которые приходится, пусть кратковременно, терпеть живым существам при лечении.

А не меришь ли ты, дружище, на свой аршин, масштабами своей больницы? Концлагеря и их нравы и по сей день не исчезли на обоих полушариях. Разве не рассказывал тебе один прогрессивный англичанин, работающий на филологическом факультете Пражского университета, как он ужаснулся, когда, приехав во время каникул на родину, обнаружил, что и в Англии нарасхват покупаются кровавые детективы об американском «супермене» и зачитываются ими не только зеленые юнцы, но и обыкновенные здравомыслящие лондонцы, как будто желая заранее закалить себя для грубой жестокости, достойной елизаветинских времен?

Как только Франтишек забредал мыслью в такие области, силы покидали его и он убеждался, что даже думать — это напряжение, от которого по всему телу разливается жар, а боль сосредоточивается в незажившем шве. И хотя он не говорил на подобные темы с молоденькой сестрой, но в минуты тоски единственным утешением для него была Алена. Где она? Когда придет? Просто пусть будет тут, рядом!

Осторожно, с неведомым ему ранее смущением допытывался Франтишек — не у Алены, а у других, не интересовавших его сестер, — как организована смена их дежурств. Он узнал, что дежурства бывают восьми-, двенадцати- и двадцатичетырехчасовые, и, если Алены долго не было, он мог теперь приблизительно высчитать, когда она появится снова. Но случалось, что порядок нарушался.

— Вы дежурите уже вторую ночь, — удивился однажды Франтишек. — И весь день тоже были здесь. Мы-то, понятно, рады (он не осмелился сказать «я»), но вы, наверное, очень устали. О вашем отдыхе тоже должны подумать.

Алена протестующе замахала рукой.

— Что вы! — воскликнула она и заговорщическим тоном объяснила: — Это мы со Славкой договорились. Мне такое двухсуточное дежурство здоровья не убавит, ей тоже, зато потом — два дня свободных! И дома можно кое-что сделать.

Рана Франтишека сразу заболела сильнее.

— Неужели вы замужем? — спросил он с лицемерной любезностью.

— Еще чего! Я даже ни с кем не гуляю! Позор, да и только, не правда ли? Ведь мне уже без малого двадцать. Вон Ярча в восемнадцать лет выскочила замуж… Но что поделаешь, если я уродина.

— Не гневите бога. Вы ведь не серьезно? Да если бы я…

— Если бы вы помолчали сейчас — было бы самое лучшее, а то дольсин перестанет действовать. Еще не уснете у меня…

— Не бойтесь, без надобности звонить не буду.

— Да разве я об этом!

В ту ночь душа Франтишека особенно легко порхала по комнате. А рано утром, как только в его сон начал вплетаться птичий щебет, он открыл глаза с мыслью о чем-то хорошем, случившемся накануне. Вчера ему сняли швы — это всегда приносит оперированному облегчение. Но главным было другое. Минувший день очень сблизил его с Аленой.

3

Но нынче все пошло насмарку. В двенадцатую палату вплывает приземистая Славинка, принципиальная сторонница оптимистического веселья, и еще в дверях все ее круглое, как пасхальный кулич, лицо лоснится улыбкой. Франтишек наперед знает, что она сейчас скажет.

— Опять принесла тебе работенку. — Славинка положила к нему на одеяло термометр. — А вот конфетки. — Она поставила на тумбочку склянку с пилюлями и другую — с какой-то желто-зеленой жидкостью. — И водочка на закуску.

Эти вечно одни и те же остроты, предназначенные для поддержания бодрого духа у больных, так раздражали Франтишека — особенно когда ему было нехорошо, — что глаза его едва не наполнялись злыми слезами. Сегодня же он только улыбнулся Славинке.

Но на этом представление не кончилось.

Она остановилась посреди палаты, шаркнула ножкой и отвесила нарочито шутовской поклон, как школьница перед декламированием стихов.

— А у меня новости! Послушай. В награду за то, что ты, товарищ, так хорошо поправляешься, к тебе в палату, чтобы не скучал, поселят соседа.

Франтишек встревожился: больной боится всякой перемены.

— Да я и не скучал вовсе… — растерянно возразил он. (Как будто дело в этом, чудак! Просто у них не хватает места.)

— Ну а теперь