Чешские повести и рассказы - Карел Новый

в двенадцатой палате, где лежал Франтишек, двери буквально не закрывались. И он, хотя был беспомощно распластан на постели, постоянно оказывался включенным в какую-то деятельность. Между тем в коридоре уже позвякивала посуда — развозили завтрак. Дородная диетсестра, вся в белом, подносила к губам Франтишека капельку бледного чая в лилипутском чайничке со смешным носиком. Не обращая внимания на то, что больного бреют, палату обегали уборщицы с длинными половыми щетками и ведерком, уступая затем место врачам, совершающим обход.

Лечащий врач с фонендоскопом на шее переходит от больного к больному, держится с ними по-домашнему просто, и его ежедневные посещения носят неофициальный характер. Совсем иное дело — обряд большого обхода! У Франтишека, который в субботу утром созерцал его впервые, широко раскрылись глаза.

Стук, и в палату, выстроившись по рангу, вошли мужчины и женщины в белых халатах. Впереди шел директор клиники; за ним высился главный врач Срдинко, с лицом, сморщенным приветливой улыбкой, как будто он все время щурился от солнца; дальше следовали заведующие обоими отделениями: хирургическим и терапевтическим; затем — ординаторы, и среди них доктор-хирург Вацикова, женщина средних лет с нежными руками, на попечении которой находился Франтишек. Процессию замыкала старшая сестра. Участники обхода могли легко поместиться в большой больничной палате, но двенадцатая была тесна, и старшая сестра осталась в полуоткрытых дверях, уже в коридоре.

Люди в белом заполнили комнату, обступили кровать Франтишека; ему, смотревшему на них снизу, они казались высокими и могущественными. Директор осведомился о его самочувствии, а главный врач Срдинко в нескольких словах напомнил историю его болезни. Остальные молча улыбались больному, и он отвечал им улыбкой. Во время большого обхода говорить, собственно, было не о чем. Но все-таки приятно, когда видишь, сколько врачей заботится о тебе, и слышишь, как директор на прощание спрашивает: «Нет ли у вас каких-либо пожеланий?» — как это ежедневно делает и лечащий врач. Атмосфера в клинике, которой руководил Срдинко со своими коллегами, была радушной. Однако и там не избавляли от различных малоприятных процедур.

В то время когда другие больные принимались за второй завтрак, Франтишек получал для подкрепления сил глюкозу.

Сестры ввозили в палату нечто напоминающее неуклюжую вешалку и ставили возле кровати Франтишека. Сверху на стояке они укрепляли пузатую колбу, опоясанную фабричной этикеткой с датой. Внутри желтела густая жидкость. По резиновой трубке со стеклянным окошечком посредине, капля за каплей, стекала глюкоза в полую иглу, воткнутую в вену на руке Франтишека. Спешить тут было нельзя, чтобы не переутомить сердце. Поэтому пол-литра глюкозы вливали Франтишеку по капле, со строго размеренной медлительностью. Тянулось это бесконечно. Лежишь, как пришпиленная бабочка, и не смеешь шелохнуться, чтобы игла не вышла из вены и врачу не пришлось снова вводить ее. Читать, держа книгу одной рукой, трудно — Франтишек не удержал бы даже газеты. Да и голова работала слишком вяло, чтобы следить за смыслом строк. Клонило ко сну, а это тоже плохо: рука, покоящаяся на валике, может опуститься, игла выскользнет из вены. Не оставалось ничего другого, как поднять глаза и провожать взглядом маховские капли[9], одна за другой падают они, отсчитывая за мигом миг, исчезают, но на смену им набухают новые. Случалось, что капля вдруг задерживалась на своем пути, стеклянное окошечко оставалось пустым, связь нарушалась. Нужно было вызывать звонком сестру, чтобы она поправила прибор.

Все медсестры прошли хорошую школу главного врача Срдинко. Но одни умели читать в душе больного, а другие — нет. Этому Срдинко обучить не мог.

— Четверть литра уже влили? — допытывался Франтишек.

— Что вы, и восьмушки нет! — отвечала своим нежным, слабым голосом правдивая сестра Клара, худенькая сорокалетняя женщина с тонким, но словно бы угасшим лицом. — Вас обманывает черточка на шкале, потому что вы смотрите снизу, — добросовестно объясняла она. — Часок по крайней мере еще придется потерпеть.

Франтишек только вздыхал. Этот час казался ему вечностью.

А когда освободить зажим прибора приходила Алена — стоило ей скользнуть своим чуть косящим взглядом по измученному лицу Франтишека, как она сама начинала:

— Славно сегодня капает, правда? Еще немножко — и все будет в порядке. Да и вообще скоро вам отменят глюкозу. На завтра доктор вам выписала кашу, вы знаете?

Франтишек бездумно улыбался, словно его похвалили. Первая каша — это, конечно, большое наслаждение. Но и напряжение немалое.

— Последнюю ложечку, — уговаривала его Алена, — и в тарелке ничего не останется. Вам надо получше выглядеть, ведь завтра — день свиданий.

— Ко мне никто не придет, — упрямо возразил Франтишек. — С женой мы разошлись, а родители живут в провинции. Разве кто из редакции… Но им вечно некогда.

Назавтра, в среду, в приемный день, когда из коридоров доносятся приглушенные голоса, спрашивающие, как пройти в ту или иную палату, и слышится шелест целлофана, из которого посетители вынимают цветы, Алена заранее, еще во время «тихого часа», когда не работает лифт и все больные отдыхают, проскользнула в двенадцатую палату, к Франтишеку, и, полагая, что он спит, поставила к нему на тумбочку стакан с букетиком фиалок. Она двигалась бесшумно, как привидение, но Франтишек сразу проснулся. Он всегда знал, когда входила Алена, и теперь вопросительно посмотрел на нее.

— Это вам прислал наш садовник, — сказала она решительно и вспыхнула.

Франтишек повернул руку ладонью кверху (этот жест был у него признаком хорошего самочувствия) и улыбнулся.

— Он очень добр, этот ваш садовник! Передайте ему, что он доставил мне большую радость.

Алена засмеялась и поспешила исчезнуть. А когда в пять часов она вошла с термометром и лекарствами, Франтишек вдруг спросил ее:

— Вы любите читать, правда?

Алена удивилась:

— Почему вы так думаете? Страшно люблю. Но откуда вы знаете?

— Так. Сразу видно. У вас натренированная фантазия, вы умеете вживаться в состояние других людей…

Алена рассмеялась.

— Фантазия? Ведь тут чувство подсказывает.

— Не у всех! Вы влюблены в свою профессию, Алена, я в этом уверен.

Ответ немного разочаровал его.

— Надо же как-то зарабатывать на жизнь, — сказала она спокойно и вышла из палаты.

Собственно, Алена не была красивой. Большой рот с полными губами и крепкими блестящими зубами придавал ее лицу чуть-чуть плотоядное выражение, а нос — продолговатый и вдруг, на самом кончике, неожиданно вздернутый кверху, — если глядеть в профиль, был довольно-таки неудачный нос. Но так нельзя разбирать красоту. Когда Алена, сияя своим девичьим здоровьем, рослая, с грудью, что наливные яблоки, и стройным станом, обтянутым фартуком, который делал ее особенно женственной, входила легкой, быстрой и вместе с тем неслышной походкой, — в палату словно входила сама жизнь. Франтишек не мог оторвать от нее глаз. Она казалась ему