Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Да ведь лето еще впереди, — загудел священник и недовольно сдвинул шапочку больше к уху: шапочка происходила от старого берета, у которого был обрезан край, и напоминала епископское solideo: хвостик, торчавший вверх, придавал священнику несколько шутовской вид.

По коридору шла молоденькая светская сестра Итка с леечкой в руке, она на минуту остановилась возле четырех игроков.

Музыка кончилась, но диктор уже не объявил ни названия, ни композитора. Богдан старался удержать в памяти главную музыкальную тему, мысленно ее мурлыкая. Теперь он намеренно избегал смотреть на лица партнеров, чтобы не сбиться.

Итка медленно отошла прочь. Священник, перестав играть, уставился на нее, наблюдая, как она на ходу покачивает бедрами. Он легонько подергивал головой, мешки его щек колыхались.

Игра началась снова. Богдан проиграл и положил карты.

— У меня есть серьезная причина прекратить игру, простите.

— Но это безответственно! — услышал он за собой голос Софи. — Taktlos![7]

— Надеюсь, это не из-за того, что ему жаль грошей. Сходите кто-нибудь за сестрой Агеей, — сказал священник. — Так хорошо шла игра, просто радость. — Он застонал, как от боли.

Богдан вошел к себе в комнату. До сих пор он насвистывал мелодию про себя — теперь он мог ее напеть. Поморщился: ах, этот поповский запах старого козла. Он резко распахнул окно, нашел листок бумаги: прежде чем выйти, предпочел зафиксировать главную музыкальную тему на нотных линейках.

В библиотеке один-единственный читатель склонялся над вчерашними газетами: ревизор Фильц. Над роялем висели, по-видимому из чувства пиетета, две картины какого-то дилетанта, писанные маслом, вероятно, память по ком-нибудь из здешних обитателей. На одной из картин была изображена Иерусалимка с искаженной перспективой, на другой — вид на замок через пруд. Замок на картине выглядел гораздо импозантней, чем на самом деле, и имел на одну башню больше. На переднем плане плавали два лебедя в ненатуральную величину: судя по этим лебедям, Богдан заключил, что автор картин уже давно покойник и что лебеди ненадолго его пережили.

Он попытался проиграть мелодию на рояле. Еще и еще раз. Немного изменил ее. А если так? Повторил несколько аккордов, записал на нотной бумаге. Снова и снова проигрывал он эти несколько тактов. Фильц в углу за газетой громко прокашлялся. Богдан играл и играл, пытаясь найти собственный мотив интродукции, но ему казалось, что нечто подобное он уже слышал. Только где? Не похоже ли это на пассаж из «Травиаты»? Он погрузился в работу. Средняя часть вполне надежна, и начало, пожалуй, сойдет: еще бы придумать коду, и получилась бы так называемая характерная композиция.

Он поднял глаза на картину замка с фальшивой башней и погибшими лебедями. Он забыл снять ногу с педали, и последний аккорд звучал нескончаемо долго… Стиснув зубы, Богдан снова и снова играл исходную тему в новой своей обработке. Читатель в углу громко зашелестел газетами.

— Послушайте, читальня для всех, а не только для вас. Ваша трескотня мешает мне читать! Если б вы еще играли что-нибудь приличное!

Богдан обернулся:

— А что, по-вашему, приличное: «Барушкин военный вальс»?

— Вы бы были счастливы, если бы сочинили в жизни что-нибудь такое!

— Можно подумать, вы знаете, что я в жизни сочинял!

— Не знаю и знать не могу, — повысил голос старый Фильц. — Никогда не слышал о таком сочинителе! Я слышал — Сметана[8], я слышал — Францлегар, но Павлус — в жизни не слыхал! — от волнения у него дергался кадык. — Такого композитора даже пожарники из Оупиц не играли! — Он шлепнул желтой ладонью по свернутой газете, тонкая шея его надувалась снизу, напоминая узкий бокал, наполняемый пенящимся пивом.

— Черт бы вас побрал! — Богдан с грохотом захлопнул крышку; в недрах рояля тоненько дрожал дисгармонический аккорд.

Уже в коридоре он расслышал стоны, доносившиеся из-за дверей своей комнаты.

Какое-то удивительное гудение и пыхтение, олений трубный рев без видимой причины. Окно, разумеется, закрыто. Богдан подошел и резко его растворил.

— Что вы все стонете, пан патер?

— Вы не поверите, как от этого легчает. — Священник с усилием надевал обувь; он сидел на постели в вязаной жилетке и шумно дышал, грязный воротничок от сутаны лежал на столе.

— А почему вы, собственно, здесь, а не где-нибудь в богадельне для священнослужителей?

Священник покрутил шапоку на голове, но она так и осталась немножко набекрень.

— Стоит ли носить дрчова в лес и утешать словом божиим других слуг божиих? Профессионалы сами пусть разбираются со своей грешной душой: если я где и нужен, то прежде всего тут.

Сестра Итка с зеленой леечкой танцующей походкой прошла через комнату. С полочки на стене свисали пышные побеги: традесканция была чем-то вроде официально утвержденной типовой зелени Иерусалимки. А резная полочка под цветочным горшком принадлежала резцу мастера на все руки Магиерки: его почетный дар пану патеру. Сестра поднялась на стул.

— Не упадите, сестричка, — сказал священник. На удивление проворно вскочив с постели, он подпер Итку сзади. Он крепко держал ее за бока, и голова его часто подергивалась. Сестра оглянулась на Богдана, — вода полилась через край, — она отвела руку патера.

— Первое условие для того, чтобы проводить религию в жизнь, — это любовь ко всему живому, — процитировал Богдан слова из недавней воскресной проповеди, когда сестрица вышла.

За дверями звучали шаги, приветствия, шумные изъявления сердечности со стороны посещающих, а по временам и растроганный плач посещаемых. Но и воскресенью приходит конец, завтра вновь начнется будний день и таких будет шесть, один за другим.

Богдан опять встал у окна; ему было почти приятно, что за спиной гремит и непроизвольно шумно вздыхает священник. Богдан глядел наверх, в небо. По небу все плыли рваные тучи, в них был далекий мир и вместе с тем предвестие весны.

Нет, не отовсюду можно приехать в Иерусалимку в дни воскресных посещений. Может, и лучше, что Магда живет на противоположной стороне земного шара: кто знает, как бы все могло обернуться. Так или иначе, ясно одно: лучше, чтобы к тебе не приехали посетители из Австралии, нежели из Праги.

Он пошел прочь от окна; молодая пара вела под ручки старушку-пансионерку в платке и мягких туфлях. В авоське компот и несколько апельсинов, на лицах — снисходительно-ласковое выражение; в их одежде был иной мир — тот, что за пределами Иерусалимки. Молодой человек украдкой бросил взгляд на запястье: возможно, у ворот их ждет машина и им предстоит выполнить обширную программу воскресной загородной поездки.

Предвечернее небо налилось закатным багрянцем. Богдан совершал большую прогулку вокруг замка. В голове все еще отзывалась утренняя мелодия. Но поскольку она прозвучала