Книжный клуб ЦРУ - Чарли Инглиш

и отобрали немногие оставшиеся вещи, включая драгоценные сигареты. Оставили только партийную пропагандистскую газету «Трибуна Люду» (Trybuna Ludu), которую приносили каждый вечер, ручку и немного бумаги.

Хотя Хоецкий едва держался на ногах, он решил, что должен писать, чтобы заставлять себя думать. Сначала он писал друзьям и родственникам, но когда понял, что его письма не пропустит тюремная цензура, начал вести дневник. Мелким сжатым почерком он записывал свои мысли на клочках бумаги, которые надеялся когда-нибудь тайком вынести наружу.

«Чтобы окончательно не отупеть, – начал он, – чтобы заставить свой разум работать, я начинаю писать этот текст, понятия не имея, о чем пойдет речь, без какого-либо наброска, плана, без какой-либо идеи, кроме желания описать то, что я здесь переживаю и что еще переживу».

Он обнаружил, что писательство помогает пережить одиночество, голод и изматывающее ожидание того момента, когда дверь камеры распахнется и охранник скажет, что он свободен.

«Когда тебя забирают, ты никогда не знаешь, на девять дней это или на девять лет, – сказал ему однажды друг Яцек Курон. – В этом их сила».

На следующий день (шли уже девятые сутки его голодовки) около полудня дверь наконец открылась, и в камеру вошли врач с медсестрой в сопровождении тюремных охранников. Они принесли с собой толстую резиновую трубку с воронкой на одном конце и кастрюльку, полную сладкой жирной каши. Ему велели сесть на табурет и открыть рот пошире.

В начале голодовки Хоецкий представлял себе этот момент и думал, что сможет сопротивляться. Годами он стойко противостоял угнетателям. Каждый раз, когда они его избивали, он поднимался, отряхивался и говорил себе, что это лишь доказательство того, что его дело правое. Теперь же он чувствовал себя сломленным. Его тело ослабло, но сильнее всего он ощущал эту слабость в голове. Никогда в жизни он не испытывал такого глубокого отчаяния, как в тот момент. Он осознал, что у него не хватит духу сказать «нет». Он даже не мог поднять руку в знак протеста. Он открыл рот.

Доктор ввел зонд и стал проталкивать его все глубже и глубже. Трубка царапала пищевод и вызывала рвотные позывы. Затем медсестра начала вливать внутрь приторную смесь, которая стекала из воронки вниз, прямо в измученный голодовкой желудок. Он почувствовал, как впервые за последние пятнадцать или двадцать лет у него защипало в глазах. От чувства беспомощности, ярости и отвращения по лицу потекли слезы. Когда еда закончилась, врач плавным движением вытащил трубку, и они с медсестрой ушли, не проронив ни слова.

Хоецкий, спотыкаясь, доковылял до туалета, и его вырвало. Затем он рухнул на кровать и пролежал так какое-то время.

Не успел он прийти в себя, как вернулись охранники и заставили его подняться на три лестничных пролета вверх в комнату для допросов, где его уже ждал лейтенант Чернышевский, старый знакомый из КСМО.

– Как самочувствие? – спросил Чернышевский.

– Плохо.

Увидев, в каком состоянии находится стоящий перед ним заключенный, даже милиционер на мгновение ощутил что-то похожее на сочувствие.

– Вам что-нибудь известно о типографии на улице Реймонта?

Хоецкий ничего не ответил.

– Имеется ли у вас книга Яна Новака «Курьер из Варшавы»? Если да, то где, когда и как вы ее раздобыли и что вас связывает с ее автором?

Чернышевский задал еще шесть или семь вопросов в таком же духе. Все они касались издания нелегальной литературы. На каждый вопрос Хоецкий отвечал одно и то же: пока он не узнает, какие доказательства против него имеются, и пока он не получит полного обоснования обвинения, им не о чем говорить.

Поняв, что продолжать допрос бессмысленно, Чернышевский решил его закончить. Он предложил заключенному сигарету, от которой тот не отказался. Затем охранники отвели Хоецкого обратно в камеру.

Разумеется, он прекрасно знал о запрещенной книге Новака. Они только что ее напечатали. Как он потом рассказывал, это была одна из лучших книг, которые им когда-либо доводилось издавать.

* * *

Хоецкий не планировал заниматься издательской деятельностью. По образованию он был физиком-ядерщиком и, по сравнению с некоторыми из его студенческих друзей, даже не был особо начитанным. Но издательское дело оказалось лучшим способом сопротивления, а сопротивление, в каком-то смысле, было семейным делом Хоецких.

Его мать, Мария, была настоящей героиней войны. В 1939 году, когда немцы вторглись в Польшу, ей было всего двенадцать лет. Тем не менее она взяла себе псевдоним «Кама»[17] – в честь литературного персонажа, обладавшего несгибаемым характером, – и присоединилась к партизанам Армии Крайовой. Еще подростком она попала в скаутский (харцерский) батальон «Парасоль» (Parasol, польск. «зонтик»), который приводил в исполнение смертные приговоры, вынесенные польским подпольным судом офицерам гестапо и высокопоставленным чиновникам нацистской Германии. Ее обучили обращению с оружием и взрывчаткой и выполнению разведывательных заданий.

Однажды февральским утром 1944 года ее команда совершила дерзкий акт возмездия, застрелив средь бела дня известного своей жестокостью начальника оккупационной полиции СС Франца Кучеру. В отместку немцы расстреляли сотни поляков, но смерть Кучеры позволила спасти многих других людей от неминуемой гибели без суда и следствия[18].

В августе того же года Мария приняла участие в Варшавском восстании[19]. Это была изначально обреченная на провал попытка поляков изгнать немцев и провозгласить независимость до прихода Красной армии. Она передавала донесения и выводила группы раненых в безопасное место через городскую систему канализации, в то время как наверху на улицах стрекотали пулеметы и гремели взрывы.

Немногие государства пострадали от войны так же сильно, как Польша. Количество беззащитных людей, истребленных немцами, было сопоставимо с населением Швейцарии: каждый пятый житель страны стал жертвой нацистского режима, включая 90 процентов из 3,3 миллиона польских евреев. После освобождения Варшавы советскими войсками в город вместе с армейскими подразделениями прибыли сотрудники НКВД. Они занялись установлением нового государственного порядка и формированием органов власти, ориентированных на сотрудничество с СССР. Для многих поляков переход от оккупации к послевоенной реальности оказался непростым: разрушенная страна нуждалась в восстановлении, а политическая система переживала глубокие изменения.

После войны Мария вышла замуж за Ежи Хоецкого – тоже ветерана Армии Крайовой. Мирослав был старшим из их двоих детей. Он появился на свет 1 сентября 1949 года, ровно через десять лет после гитлеровского вторжения. Когда Миреку было три года, их дом снесли, чтобы освободить место для «подарка» Сталина полякам – Дворца культуры и науки. Это массивное неуклюжее сооружение в стиле сталинского ампира возвышалось над Варшавой и было видно из любой ее точки. Вскоре громоздкая высотка превратилась в самое ненавистное здание в городе и стала мишенью для многочисленных