К-19. Рождающая мифы - Владимир Ильич Бондарчук

взаимоотношений командира с офицерами, а тем более правил использования главной энергетической установки. Это какая такая нужда могла бы заставить ракетную лодку куда-то мчаться с такой скоростью, что требовалось поднять мощность реактора до 100 %? А арест командира дивизиона движения при нахождении в море, да еще с «отсидкой» в каюте — полный бред. Однако не верится, что Пешков этот бред выдумал. Какое-то событие или подслушанный разговор у него отложились в ту пору, а теперь интерпретировались вот в такой пассаж. Разговор командира лодки с командиром дивизиона о необходимости подъема мощности мог происходить во время аварии, когда Затеев направил лодку на юг. Ну, конечно не до 100 %, в то время все реакторы имели ограничения по мощности 75 %. Со стороны Повстьева могло последовать возражение против подъема мощности. И даже наоборот, предложение вывести реактор из действия. Это, конечно, предположение, но не лишено права на существование.

В рассказах об аварии на К-19 как-то непривычно для подводных лодок слышится бряцание оружия со стороны командного состава.

В журнале «Звезда» № 3 за 1991 год были опубликованы воспоминания командира ПЛ С-270 Ж.Свербилова под названием «ЧП, которого не было». Жан Михайлович рассказывает, как он оказывал помощь в 1961 году аварийной К-19. В частности, он отметил один эпизод, который оценил как факт трусости.

С К-19 на его «эску» перебежал вполне здоровый человек, который оказался представителем одного из управлений флота и отказался выполнить приказание Свербилова отправляться в первый отсек, где находились 11 человек тяжелобольных. «Его неподчинение я расценил как бунт на военном корабле, о чем сообщил ему и всем присутствующим на мостике. После чего приказал старшему помощнику вынести пистолет на мостик и расстрелять бунтаря у кормового флага. Иван начал спускаться в центральный пост за пистолетом. Штабной понял, что с ним не шутят, и, изрыгая угрозы, пошел в первый отсек. Я не называю фамилию и имя этого человека только потому, что, как сказал и Володя Енин и мой замполит Сергей Сафонов, он не струсил, а просто «дал моральную утечку». И еще я не называю его фамилию потому, что за этот поход он был награжден орденом. А ордена у нас не зря раздаются. Так нас учили».

Да, нас многому учили. Не врать, говорить правду, и только о том, в чем уверен.

Фамилию и имя этого человека назову я. Это Жамов Владимир Петрович, в 1961 году майор технической службы корабельного состава (было когда-то такое звание), представитель ракетного отдела СФ. 1924 года рождения. Отец — офицер-политработник. 22 июня 1941 года Жамов в 17 лет вступил в комсомольский отряд по защите военно-морской базы Лиепая. Получил контузию, попал в плен. В 1944 году бежал, перешел фронт, призвался в Красную Армию. В 1950 году окончил Военно-морское техническое училище. Служил артиллеристом на крейсере «Железняков», с 1957 года — в ракетном управлении СФ со специализацией по баллистическим ракетам. На К-19 должен был обеспечивать ракетную стрельбу. Стрельба не получилась, получилась авария. В той суматохе, что царила на лодке, чувствовал себя абсолютно чужим, одиноким, никому не нужным. Вот, что по этому поводу заметил командир БЧ-4 Р. Лермонтов: «На мостике стоял незнакомый прикомандированный на время похода офицер, под ним… лужа. Вероятно он давно здесь, все слышал, все понимает, но остался невостребован, предоставлен самому себе, последнее — самое страшное. Я не осуждал его, не осуждаю и сейчас, спустя 42 года. В той ситуации, в которой оказались мы, т. е. на бочке с порохом — атомной бомбе реакторе, среди радиации, не имеющей ни вкуса, ни запаха, ни цвета, без связи, что лишало надежды на спасение, нормальному человеку без дела очень трудно. Хорошо, если он верил в Бога и молитвой мог занять себя. А если не верил ни в Бога, ни в Черта? Оставалось напиться, но он и этого не позволил себе».

Среди воспоминаний членов экипажа, в большинстве лживых и напыщенных, воспоминания Роберта Александровича Лермонтова отличаются честностью и особой человечностью. Вспомнил о Жамове и Першин: «Бытует мнение, что Жамов струсил. Это не совсем так. На мостике он дважды подходил ко мне с просьбой поручить ему какую-нибудь работу, при этом его трясло как в лихорадке. Я отправлял его к командиру БЧ-2 Мухину. Мне кажется, что он просто боялся, хотя это вопрос скорее к психологу».

Замполит лодки А. Шипов тоже вспомнил о Жамове, который ему открылся — оба они, можно сказать мальчишками, прошли войну: «Так обидно, плен прошел, живым остался, и вот такая ситуация… С ракетой что делать? Хотел запросить свое начальство через дизельную лодку, да там не до этого. И стыдно, и страшно…»

Прочитав воспоминания Свербилова, бывший шифровальщик К-19 А.Н. Троицкий в интервью газете «Вести» (№ 19, 1999 г., г. Санкт-Петербург), тоже решил пригвоздить труса, разразившись праведным гневом в адрес «штабиста»: «…На корабле находился инспектирующий представитель командования Северным флотом, если не ошибаюсь, «капраз». Так он на дизель рванул одним их первых. Переоделся в матроса, гад. Он, наверное, единственный из нас всех понимал, что такое радиация. Когда его направили в первый отсек, куда уже доставили тяжелобольных наших ребят, он отказался. Боялся, значит, нахвататься лишних рентген».

Может быть мое «атомное» прошлое не позволяет мне до конца понять психологию отдельных членов экипажа К-19 и, в частности, разделить возмущение Троицкого поступком этого «гада», как позволил он себе обозвать Жамова. Работа в зоне радиации требует бережного отношения к человеку. В своей деятельности мне приходилось «экономить» каждого человека, беречь их от перебора «дозы». Иначе можно остаться без работников. Жамов на корабле, в силу сложившихся обстоятельств, был лишним, чужим. От него ничего не зависело, он просто стоял и молча, безропотно, наравне со всеми, набирал свои бэры. Да, он понимал, что такое радиация — все же специалист по баллистическим ракетам, которые и предназначены для того, чтобы эту радиацию «подбрасывать» другим. Когда появилась призрачная надежда — проявился инстинкт самосохранения. Он же не отбил у кого-то безопасное место. Но Троицкому хотелось бы, чтобы и Жамов нахватал лишних рентген. Такое у нас развито чувство коллективизма.

Прочитав, как Свербилов отдал распоряжение своему старшему помощнику Свищу расстрелять бывшего фронтовика, прошедшего немецкий плен, мне вспомнился эпизод из курсантской жизни Севастопольского ВВМИУ. У нас в чертежном зале дежурил лаборант — выдавал курсантам во время самоподготовки чертежные принадлежности. Войну он провел в немецком концлагере. Окрик «Ахтунг!» доводил его до невменяемости. Находились такие «смельчаки», которых я считаю мерзавцами, что подкрадутся к окошечку, через которое он выдавал принадлежности, а предварительно в