Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

Разбудили его, попросили помочь люки вскрыть. Танк – не консервная банка, его так просто не распотрошить. Три отрезных диска на «болгарке» Владимир Николаевич перевёл, пока срезал сварные швы.

Вылезли танкисты шустро, будто пробка из бутылки шампанского вышибленная, и не руки их вверх взмыли, а штаны к берцам вмиг спустили. И сидели они в позе орла с блаженными улыбками, благодаря избавителей. Поскольку картина здорово тянет на натурализм, то оставим пленников на этой лужайке в центре села.

Дал Владимир ведра и давай освобождённый из неволи экипаж мыть танк изнутри, открыв все люки. Выдраили его так, что «военприемку» он прошёл бы на «пять». Селяне стояли поодаль и смотрели: мужики курили, женщины сетовали:

– Это что же удумали, ироды. Живых людей в ентом склепе замуровать без воды и уборной. Да рази можно?

Когда «уборку» закончили, трое забрались в уазик, а четвертый и десантник полезли в танк. Без охраны поехали, как свои.

Вот так клубочек и распустили в ниточку, добравшись до самого кончика. «Факт, конечно, был, да мотивация у них с изъянчиком, – хмыкнул капитан Олег. – Я бы даже сказал, что с запашком…».

6

Слушали мы Владимира Николаевича, смотрели на лес за балкой, на старый покосившийся храм – мощный, кряжистый, но давший крен. И что-то символичное было в этом «пизанском наклоне»: то ли подняться желает, то ли сопротивляется из последних сил падению. Символ непокорности и непокоряемости русской веры и русского духа.

А в поднебесье заливался жаворонок, и всё о том, что противоестественно убивать и калечить. Что создал Господь землю вовсе не для того, чтобы курочить её взрывами. Что не сеял он зло – это люди сами по недомыслию ли или по злобе своей решили гнобить себе подобных. А может, о любви и мире пел…

– Вон на той колокольне снайпершу сняли как раз в третий день после того, как танкистов освободили. – Владимир Николаевич показал сначала в сторону храма, затем на неказистый дом на склоне в густых зарослях чубушника. – Вон в том домике медпункт был, и жила там Наташа из Луганска. И снайпер, и медсестра – всё в одном лице. Хорошая дивчина, да только глаза тёмные от грусти: видно, что горя нахлебалась через край. Вот она как раз заметила отблеск оптики, когда раненых выгружали, но виду не подала. Занесли всех бойцов в дом, десантники вроде разбрелись по округе, а сами в колечко колоколенку ту взяли. Сама она, Наташа-то, в окошко вылезла с обратной стороны – и крадучись к храму. Приладила винтовочку и…бац! Одним выстрелом снайпершу сняла. А может, не снайперша вовсе, а наблюдатель, но всё одно вражина.

Владимир Николаевич мял в пальцах давно погасшую сигарету, потом положил окурок на землю и тщательно вдавил его в землю. Опять долго смотрел на храм, вздохнул и продолжил:

– Наши ребята поднялись на колокольню, но по лестнице вытаскивать тело её не стали – узкий проход и крутой, а сбросили вниз. Там уже обыскали, подъехал «Урал», за руки, за ноги раскачали и бросили в кузов. Точно, снайперша она была: с колокольни винтовку принесли, бинокль, что-то ещё. Тоже в кузов положили и увезли. Вроде молодая была, волосы белые, длинные – косынка слетела, и рассыпались они по траве. А лица не видел – как-то ко мне боком лежала.

Не солдат, не мужик, а женщина лежала, и не умершая по воле Божьей, а убитая людьми. И как-то мне не по себе стало. Ей бы род человеческий продолжать, жизнь зарождать, а она сама смерть несла и приняла её в чужой стороне. А Наташа не подходила к ней: в тот же вечер уехала. Поначалу переписывалась с нашими женщинами, но о снайперше на колокольне ни словом не обмолвилась, а потом связь оборвалась.

7

Владимир Николаевич – мужик занятный. Дебёлый, кряжистый, эдакий медведь, и сила чувствуется медвежья в его лапищах, в развороте плеч, в негромком говоре, каком-то размеренном и веском. И смотрит он на собеседника как-то по-особому, с прищуром и чуть голову склонив набок.

Вроде бы обо всём переговорили и наслушались, уже прощались, пожимая руки с пожеланиями беречь себя, когда он неожиданно произнёс:

– Тут в феврале короткий бой был. Наши прищучили америкосов, когда те заплутали и ломанули по околице села в сторону границы. Немного их было, с дюжину, и тихонько прошмыгнуть могли, да со страху стрелять начали по нашему дозору. Ну те в ответ огнём их прижали, остальные подоспели и кого положили, кого в плен взяли. А двоих вон в том заброшенном колхозном садочке оставили. – Владимир Николаевич показал рукой на поднимавшийся частокол деревьев и густым подростом по опушке, которые поначалу приняли за лес. – Только стрелять закончили и пиндосы руки в гору потянули, как прилетели кассетники и засыпали «лепестками» да «колокольчиками» и сад, и посадки, и поля и даже часть наших огородов. Приезжали потом сапёры, огороды очистили, а сад и лесополосу трогать не стали: не до них сейчас.

– Так пиндосы и сейчас там?

– Да где ж им быть? Ить мертвяки пока ещё сами не ходють.

Старшина сделал стойку, как охотничья собака, и шумно втянул в себя воздух. Я издал стон и закрыл глаза: всё, Старшина взял след, и с мыслью поскорее выбираться отсюда предстояло расстаться.

8

Солнце вскарабкалось в зенит и пригревало по-летнему.

Сбросив куртку, Старшина вот уже четверть часа щупал пальчиками земельку, осторожно разгребая прошлогоднюю листву и убирая каждую веточку вокруг убитого. Был он в зимнем камуфляже с белым капюшоном и в белой маске. Не в балаклаве, а именно плотной кожаной маске, закрывавшей лицо до самых глаз. А может, и не кожаной, а из плотного, влагоотталкивающего материала, но теперь это уже не важно: защитная маска превратилась в посмертную маску, из-под которой вползали опарыши.

Защелкнув карабин на разгрузке, Старшина размотал шнур и, отойдя на дюжину метров, прилёг рядышком, укрывшись за поваленным стволом дерева.

– Нахрен он нужен, этот дохлый фашист, – опять затянул я свою волынку, но Старшина отрезал:

– Надо. – И потянул шнур.

С трудом, но удалось почти на метр перетащить убитого: под ним ничего не было, значит, погиб в бою и «побратимы» не успели его заминировать.

Старшина вернулся к нему, стащил разгрузку, осмотрел, снял с него «броник» – хороший, керамика, наверняка пятого класса защиты. Обнажив нож, стал аккуратно разрезать куртку, форменку, теплое