Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

поверили: он мог сказать такое, ибо выступал перед нами как полномочный представитель «обыкновенных победителей в мировой войне», его устами глаголит весь честной мир людской — вот откуда эти масштабы, вот откуда эта громада! Не пойми этого молодой актер, выступивший в труднейшей роли Ивана Орлюка, усомнись он хоть на одно мгновение в возможности и реальности столь грандиозного, широчайшего мышления своего героя, он загубил бы все, малейшая фальшь была бы сразу же услышана чутким ухом зрителя, и — все пропало.

«Повесть пламенных лет» вряд ли замышлялась в плане полемическом. Просто это Довженко, а Довженко и есть сама полемика — вечный, ни на минуту не угасающий, жаркий спор со всем обычным, будничным, приземленным, бескрылым. В послевоенное время, особенно в последние годы, на экраны нашей страны вышло немало картин, авторы которых сосредоточились на созерцании некоего микромирка, часто очень милого, часто очень трогательного, нередко выжимавшего слезу у добросердечного зрителя, который, кстати сказать, всплакнув раз-другой во время демонстрации фильма, очутившись на улице, сейчас же и навсегда забывает о содержании того, что только что мельтешило перед его глазами... И вроде бы даже рад-радехонек, что вырвался наконец из этого тесного мирка и очутился на вольном воздухе, на знакомой и уже не совсем знакомой ему улице с вырастающими, точно по щучьему веленью, громадинами новых домов, со стремительным пульсом жизни.

Вот с такими фильмами Довженко полемизирует — полемизирует зло, яро, беспощадно. И в этом смысле «Повесть пламенных лет» — насквозь полемична. Писать об этом творении обыкновенными словами мучительно трудно; привычные нам понятия здесь как-то сместились, тут все приподнято и все углублено до громадных философских обобщений. И ведь не ради же оригинальности или красного словца Иван Семенович Козловский, сам большой художник с тонкой и остро восприимчивой душой, потрясенный увиденным на экране, вдруг воскликнул в благоговейно притихшем зале:

— Как это все грандиозно, и какие мы все... маленькие!..

«Маленькие», конечно же, не то слово. И понимать его надо в том смысле, что мы увидели не просто новую кинокартину, мы оказались свидетелями нового явления в нашем кинематографе, явления до того огромного и необыкновенного, что оно в какой-то степени ошеломило поначалу тебя, что ты в самом деле чувствуешь себя маленьким, беспомощным, потому что еще не в состоянии разобраться во всем, что увидел и что творится в душе твоей.

Реалистические чуть ли не до натурализма сцены испытывают на твоих глазах странные превращения, обретают формы сказочные, былинные, вырастают в крылатые символы... Иван Орлюк ранен. Окопы, грязь, кровь, дымный смрад. И вдруг все это исчезает, на смену приходит иная картина: разлив Днепра, утонувшие по грудь деревья. Пока все это в пределах реального: разлив как разлив, деревья как деревья, небо, опрокинувшись, плывет в зеркальной глади воды белыми, как лебеди, облаками. Но что это?.. Лодка, похожая на белую сказочную лебедушку, и в лодке той — бледный и прекрасный, забинтованный ослепительно белой повязкой Иван Орлюк. Да, это, конечно же, в бреду. Но почему же он видит именно это? Не потому ли, что всю свою жизнь человек стремится к прекрасному, и это прекрасное в самую тяжкую минуту приходит к нему в образе земли в пору весеннего обновления?

«Повесть пламенных лет» — фильм о войне. А точнее сказать, фильм о страшном поединке Жизни и Смерти, поединке, в котором побеждает Жизнь. Нет никакой возможности хотя бы только перечислить эпизоды, с помощью которых создатели картины проводят основную идею. Один блистательный кадр следует за другим. Но коль скоро мы упомянули о ранении главного героя, проследуем за ним в госпиталь. Иван Орлюк лежит на операционном столе. У склонившихся над ним хирурга Богдановского и его ассистентов нет никакой надежды на спасение солдата. Казалось, он обречен. Отнесли его на койку. Умирать отнесли. Заметался солдат на своем смертном ложе. Забился, словно раненая птица. Не умирать хотелось Орлюку. Жить!

«— Перевязку!.. — застонал Орлюк и, вытянув вперед правую руку, двинулся к столу. — Жить хочу!..

— Вы думаете, нам удастся его спасти? — спросил вбежавший ассистент.

— Он уже сам себя спас, — сказал хирург звонким голосом.

— Вы думаете, он будет жить?

— Он будет жить дольше нас с вами!.. Он сделал для своей жизни уже больше, чем мы делаем сейчас...

...Орлюк посмотрел на хирурга и улыбнулся.

— Вы выиграли генеральное сражение почти без всяких средств для победы, — сказал взволнованный хирург. — Благодарю вас, вы научили меня жить! Я преклоняюсь перед благородством вашей воли».

На глазах у хирурга — слезы. Слезы восхищения, восторга, безмерной радости и счастья: вот он, человек, что может!

Кинопоэма посвящена трагическим дням нашей истории. Смерть и разрушения — чуть ли не над всей землей. Но не смолкает песня, не затихает смех, не угасает любовь. Жизнь торжествует даже там, где смерть, кажется, готова уже объявить себя победительницей.

Молодая женщина с грудным ребенком на руках возвращается в родное свое село. Лунная ночь. Далеко видно вокруг. Встреча с матерью.

«— Здравствуй, мама... А Павло? Не слышали Павла? Вернулся Павел?» — Это молодая женщина — о муже. И мать отвечает, что дома ее Павел.

«— Дома? Где он? Павел!..

— Стоит на площади... Тихо иди, доню, набирайся сил».

И далее следует сцена, от которой горло перехватывают спазмы. На площади высоко над Днепром в лунной ночи высится памятник солдату. Это и есть ее Павел, воин, павший в бою и как бы прямо с поля боя поднявшийся на пьедестал и теперь вечным часовым вставший у днепровских круч.

Читаем авторскую ремарку:

«Она положила у подножия дитя, а сама обняла его, припала к бронзовой груди и застыла, как бронза:

— Где ты, смерть? Где ты, красавица, ласточка моя? Пожалей меня. Где ты бродишь, гуляешь с другими, черная моя сестра? Приди, усмехнись мне... не хочу я жить! Павел, Павел! Что мне осталось на свете?

— Утешься, женщина, пока есть молодость, исполни свой закон. Пусть плачет надо мною материна старость.

— В чем мой закон, в чем утешусь?

— В трудах, в любви, в детях».

И опять победа за Жизнью, и опять Смерть отступила. Глубокая, светлая скорбь переполняет твою душу, скорбь и величайшая гордость за поколение, к которому ты и сам принадлежишь, когда бронзовый солдат бросает в ночную тишину:

«Я не великий и не герой, хотя товарищи меня и уверяли, но я трудился для