Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

Роль армейских партийно-политических работников всегда была огромной, после же исторических решений октябрьского Пленума ЦК КПСС, проходившего в 1957 году, роль эта еще более возросла. Усилия армейских большевиков идут в двух чрезвычайно важных направлениях: с одной стороны — это неутомимая помощь командирам в повышении боевой мощи подразделений: с другой — усиление связей армии со всем советским народом, что наполняет солдат сознанием общности судеб, общности дел, тех великих дел, которые делает вся наша страна, строя коммунизм, а стало быть, и повышает ответственность воинов перед народом, перед страной, больше того — перед судьбами мира. В этом формула «народ и армия едины» получает еще одно совершенно конкретное выражение.

Армейские большевики...

Когда я мысленно произношу два этих слова, передо мною один за другим, чредою проходят образы. Будь то Дмитрий Фурманов, неотразимой логикой своих слов и еще более неотразимой убежденностью коммуниста охлаждающий на первых порах не в меру расходившегося Чапая; будь то Чрезвычайный комиссар Орджоникидзе; будь то член Военного совета любого фронта Великой Отечественной войны, вчерашний крупный партийный работник, по случаю боевой страды ставший генералом; будь то парторг роты или рядовой боец-коммунист, первым вылезающий из обжитого окопа где-нибудь на Курской дуге, чтобы лицом к лицу встретиться с врагом; будь то безвестный взводный или ротный агитатор, который в свободные минуты читает солдатам в ленинской комнате «Как закалялась сталь»; будь то летчик-испытатель, который первым еще на необлетанной чудо-машине молнией взмывает в воздух, потому что летчик этот — коммунист и самое трудное по праву и долгу коммуниста должно принадлежать только ему или тем, которых он воспитал; будь то тихий и спокойный человек в военной форме, который по глазам ли, по поступкам ли или по чему другому первый увидел, что у такого-то солдата не все ладно, не все в порядке дома, на его родине, и, увидев, помог тому солдату; будь то замполит, который вступился за человека, всем уже было показавшегося пропащим, не поддающимся воспитанию, разглядел в нем нечто такое, за что можно было еще ухватиться и вытащить человека из засасывающей его трясины, — разглядел, вытащил и вернул в строй...

Все это для меня — армейские большевики. Благодаря им наша армия является такой, какая она есть: грозной по своему боевому могуществу и гуманной по своей внутренней сути, по тем задачам и целям, которые поставлены перед нею историей.

В заключение мне хотелось бы обратиться непосредственно к солдату и, хоть он и сам, наверно, хорошо знает это, но все же лишний раз (что, кстати сказать, никогда не бывает лишним!) напомнить ему, что ежели рядом с тобою служит коммунист, то лучшего товарища не найти. Он — твой верный и бескорыстный друг, он никогда не толкнет тебя на дурной поступок, а, скорее, удержит, предостережет от такого поступка; он никогда не присоветует что-либо худое, а, скорее, наставит на путь истинный; и коль попадешь ты в беду, он постарается выручить тебя из нее; он научит тебя жить, научит ценить хорошее и презирать плохое, любить то, что достойно любви, и ненавидеть то, что заслуживает ненависти. Проще говоря, тебе с таким человеком всегда будет хорошо, важно только, чтобы сам-то ты прислушивался к голосу товарища-коммуниста, ибо это голос самой совести.

Армейский же коммунист в свою очередь (в первую, стало быть, очередь) помнил бы, как высока и как благородна ответственность его перед солдатами, с которыми он служит, перед народом, которому все мы служим.

———

СЕМЬЯ ДАВИСКИБОВ

Он был мал ростом и вообще неказист с виду, гвардии рядовой Иван Давискиба, в прошлом колхозник Курской области. По солдатской книжке — русский, а говорок мягкий, с глуховатым «г», не то чтобы совсем уж украинский, но смешанный, переходный от русского к «малороссийскому», тот самый говорок, которым отличаются жители Курской и Белгородской областей да, может, еще донских и кубанских станиц.

В нашей роте Давискиба был пулеметчиком, своего «дегтярева» пронес он от Волги до самой Праги и, когда пришла пора расставаться с оружием, взгрустнул, долго вертел его так и сяк в грубоватых цепких руках, потом тихо молвил:

— Ну ж и потрудились мы с тобою, братику...

И это было очень точно: Давискиба на войне трудился, трудился добросовестно и незаметно. О нем не скажешь: совершил подвиг, и все же он делал то, что полагалось настоящему солдату: безропотно переносил тяготы окопной жизни и уничтожал врагов, бил их до той поры, пока они не были разгромлены и не капитулировали перед ним. А о том, что так оно все и будет, Давискиба знал еще тогда, когда голодный, усталый отступал от Северного Донца сначала к Дону, а потом к Волге. В крохотной деревеньке оставил он жену с детьми, мал мала меньше, но ни единого раза за всю войну не посетовал Иван на свою судьбу, потому как знал, что в его руках находилась большая судьба Родины, вобравшая в себя судьбы миллионов сынов и дочерей.

Видно, неспроста вспомнился мне сейчас маленький солдат с немного странной фамилией Давискиба. Ныне, когда наше Отечество вознеслось на столь блистательную высоту и ощутило на себе восхищенные взоры людей всего мира, самое время вспомнить окопных солдат, потому что лишь теперь мы сможем полною мерой измерить их подвиг, без которого не было бы ни того миллиарда пудов пшеницы, выросшей на еще недавно глухой и бесплодной целине, ни спутников Земли, соперничающих со звездами, ни множества новых прекрасных городов и селений — ничего бы этого не было, если бы Иван Давискиба и миллионы ему подобных хоть на минуту выпустили из своих натруженных рук оружие в тяжкую пору фашистского нашествия.

Молчаливый и тихий по натуре, Иван любил, однако, петь, за что и был наречен в роте «курским соловьем». Пел всякое — и веселое, и грустное, больше, впрочем, веселое. А вот когда становилось невмоготу, когда глаза будто пощипывало дымом от спаленных селений, когда в горле вставало что-то, готовое заслонить дыхание, он глухо, прерывающимся, хриплым голосом заводил:

Ой, наступала

Та чорна хмара...

Никто, кажется, так не страдал при виде сожженного и порушенного, как Иван Давискиба.

— Что они робят?.. Это ж все нашими руками сделано! Звери и те того не наделают, — говорил он про фашистов, проходя мимо пепелищ где-нибудь в Полтавской либо в Харьковской областях. А в минуты затишья, нахмурившись, напряженно размышлял, прикидывал