Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

– Нет-нет, спасибо, – я трогаю себя по лицу, по голове, пытаясь улыбнуться этим назойливым людям, – все в полном порядке, все хорошо.

– Вот, – женщина протягивает мне воду в бутылке, – возьмите.

– Спасибо-спасибо, – я очень хочу, чтобы они ушли, – мне гораздо лучше.

Опираясь на руку Анджея, я сажусь и беру бутылку.

– Ну ладно, раз все хорошо… – мужчина поправляет очки на переносице и подергивает коротко стриженными усиками.

– Да-да, – я стараюсь улыбнуться, – не о чем беспокоиться, спасибо вам за заботу…

Блондинка еще раз смотрит на меня, на Анджея, снова на меня:

– Точно все хорошо?

– Да! – оставят они нас в покое или нет?

Анджей приобнимает меня, но говорит им:

– Спасибо, пане…

Наконец, незнакомцы уходят, и мы снова остаемся одни, сидя рядом на мокрой скамье беседки. Дождь занудно бренчит по крыше, и пустота стекает в меня холодными прозрачными ручьями.

Я посмотрела на Анджея – карие глаза, ресницы, длинный еврейский нос.

Тогда, после всего он… был такой тихий, молчаливый, он почти ничего не сказал мне. Я вспомнила, как сидела в корыте на дедовой кухоньке, пытаясь смыть с себя грязь чужих рук, нежеланный гадливый запах, а Анджей стоял за дверью. И молчал, молчал, молчал… Как потом ходил виноватый и понурый.

Но мы же… лежали рядом, и он обнимал меня, гладил по голове.

Как такое возможно? Как?!

– Анджей… – я чувствую его руки на плечах, и мне становится неприятно. Отодвигаюсь.

Я хочу и не хочу посмотреть ему в глаза, заглянуть в них и… что увидеть?

– Анья, – шепчет он, выпуская меня, – я… прости меня, прости, прости…

– Зачем ты мне все это сказал? – пустота внутри наливается болью. – Зачем?

– Я не хотел, – в его глазах тоже боль, – я был так рад тебе, я думал, что у нас может получиться, что у нас есть будущее, но…

– За-чем ты мне ска-зал? – мой голос не громкий, но чеканно-стальной.

– Понял, что не смогу быть с тобой во лжи. Все это время я помнил тот день и винил себя. Все это время… Сможешь ли ты… хоть когда-нибудь простить меня. Тогда я был молодым трусливым идиотом, и не немец, и не еврей – неслучившийся солдат, дезертир… Пойми, я не хотел, правда не хотел. Это было словно во сне, страх просто парализовал меня. Пожалуйста, пойми…

– Понять? – я хмыкнула. – К-к-ак это можно понять?

– Я… не знаю, – он опустил голову, – не знаю. Прости меня. Умоляю, прости… Столько лет я винил себя, столько долгих лет, Анья. И эта вина ходит за мной, словно тень, руки выкручивает, не отпускает… Устал я от нее, сил нет.

– И хорошо, – я смотрю на него, как на чужого, и мне не жаль.

– Что?! – он осекся, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

– А чего ты ждал? – холод внутри становится колючим, когтистым, – еще вчера я думала… Я же хотела согласиться переехать к тебе, Анджей.

– Прости… – из его глаз закапали слезы – по щекам, подбородку, на красивую бежевую рубашку, – прости меня, дорогая, я… все еще люблю тебя, очень люблю. Поэтому и сказал, не смог остаться во лжи. Прости, прости, прости… – шептал он, опускаясь на колени, утыкаясь лбом в мои, рыдая…

Непрошеным теплом внутри шевельнулась жалость к этому большому несчастливому человеку. Кажется, вина действительно доконала его.

– Молю тебя, прости… – горячечно шептал он, – молю… я не могу так больше, не могу… Не было ни дня, чтобы я не жалел об этом, ни одного дня… Я… хотел застрелиться, но даже этого малодушно не смог. Даже этого… никчемный, бессмысленный человек.

Его спина содрогалась в рыданиях, польские слова мешались с русскими. Злость полыхала во мне черным мутным огнем – мне хотелось встать и уйти, бросить его как собаку в этой беседке, сказать, что не будет ему никакого прощения, что пусть вина раздавит его, сожрет целиком…

Но… рука сама потянулась к его голове, и я не заметила, как стала поглаживать его по темным с проседью кудрям:

– Тише… тише…

Видя его мучения, моя боль будто бы насытилась и отступила, отпуская сердце из волчьих когтей.

1982 Ксюша

– Бабуль… – я снова заглядываю ей в лицо, – ну ты хоть что-нибудь скажи.

И вид у нее… не то чтобы постаревший, а какой-то безразлично-уставший, что ли.

Мы сидим в аэропорту – ждем взлета, кресла почти такие же, как в нашем Минском аэропорту. Или во всех аэропортах эти кресла выжидательно-неудобные?

Вацлав с Анджеем, конечно, собирались ехать нас провожать, но бабушка настояла на том, чтобы Анджей остался, а Вацлав – на свое усмотрение.

И точно так же, как день назад от их с Анджеем пары было ощущение солнечного света и тепла, что казалось – вот-вот и искры полетят, так же сегодня, когда они встретились – веяло каким-то замогильным холодом.

Было ощущение что кто-то умер. Или что-то. И это что-то болтается между ними незахороненным призраком – неприкаянным и бесприютным. У Анджея были совершенно потухшие глаза, и он старался на бабушку не смотреть.

Она же смотрела на него совершенно спокойно, ровно и прохладно – никак. Как на чужого.

Что же такое случилось вчера, пока мы с Вацлавом объедались вкуснющим варшавским мороженым и хохотали? Он рассказывал мне забавные случаи из своей учебы и работы, а я делилась курьезами из своей. Давно мне не было так легко и весело. Мы торчали в кафешке, глядя, как дробный дождик поливает мостовые, пили бесконечный кофе и наминали мороженое. Странное дело, когда мы выяснили, что являемся довольно близкими родственниками и кроме дружбы нам ничего не светит, мы будто бы перестали стесняться. Над нами больше не висела дамокловым мечом тяжесть надежды.

Мы договорились переписываться. Вацлав спросил – можно ли он будет мне иногда звонить, и я согласилась. Мы даже подумали, возможно, у него получится приехать зимой на каникулы – я бы ему показала Минск, в котором он никогда не был.

Объевшись сладкого до звездочек в глазах, уже в сумерках, мы брели по мокрым улицам к гостинице, оба поеживаясь от вечерней прохлады, и он, смеясь, говорил о том, что жалеет, что не надел утром пиджак, как собирался – было бы сейчас что предложить накинуть мне на плечи. И я подумала, что любовь – это все чушь собачья, дружить гораздо веселее и интереснее.

Мы дошли до дверей отеля и остановились.

– Я приеду вместе с отцом вас завтра проводить, – он не спрашивал, а констатировал факт.

– Хорошо, – я кивала в